В паутине - Люси Мод Монтгомери
– Наверное, ты пришла сделать мне больно, Нэн. У тебя ничего не вышло. Ты больше никогда не сумеешь причинить мне боль. Эту силу ты потеряла. Думаю, мне тебя даже немного жаль. Ты всегда все брала себе, Нэн. Всю жизнь забирала все, что заблагорассудится. Но ты не умеешь отдавать – потому что тебе нечего отдать. У тебя нет ни любви, ни правды, ни понимания, ни доброты, ни преданности. Ты только отбираешь и ничего не даешь взамен, и это сделало тебя очень бедной. Настолько бедной, что никто тебе не позавидует.
Нэн пожала плечами.
– Не надо оваций, – сказала она.
Но триумфальное настроение покинуло ее. Она ушла с чувством неловкости, словно Гэй одержала над ней верх.
Оставшись одна, Гэй снова села у окна. Все как будто переменилось. Как жаль. Ее охватило волнение. До прихода Нэн она была довольна, даже счастлива. Думала о новом доме, который строил для них Роджер.
– Я хочу построить дом для тебя, – сказал он, глядя ей в глаза так, словно взгляд был поцелуем. – Дом, в который я смогу вернуться, когда устану, на небольшом холме, чтобы у нас был красивый вид. Не как Лесная Паутина – она слишком высоко над всем остальным миром. Дом, где ты, Гэй, могла бы встречать меня.
Они все планировали вместе. Клан засыпал их советами, но они не стали ни к кому прислушиваться. Одно окно должно выходить на море, а другое – на сонные холмы за гаванью. А еще изящное окошечко в крыше.
Сквозь двери столовой откроется вид на самое сердце цветущего яблоневого сада, на обилие белой пены цветов на фоне голубого неба, а за ужином они будут наблюдать восход луны. С одной стороны дома – рощица прохладных белых берез. Позади – ель, где поселятся маленькие бурые совы. Все это вызывало у Гэй всепоглощающий интерес. У нее будет ванная комната в лиловых и бледно-желтых тонах. А в оконных ящиках зацветут настурции, петунии и цимбалярии. Она размышляла о красивом столовом белье, чудесных чайных чашечках. Свадьбу назначили на конец октября. Клан вел себя превосходно, хотя Гэй знала, о чем судачат у нее за спиной.
А теперь все снова запуталось. Поздно ночью Гэй вышла в старый сад Мэйвуда, бархатный и ароматный, околдованный убывающей луной. Призрак утраченного счастья вернулся и насмехался над нею. Ноэль вновь свободен. И Гэй знала, что Нэн права. Она очень хотела его – всем сердцем, все еще хотела… а в октябре должна выйти за Роджера.
Глава 4
Питер Пенхаллоу обнаружил, что, когда прилагаешь большие усилия, чтобы чего-то добиться, это даже весело. Проведя год в джунглях Амазонки, он остыл и ужасно соскучился по прелестному смеху Донны, и вот он вернулся домой, чтобы помириться с ней. Он ни секунды не сомневался, что она, как и он, готова к «примирению». Питер знал о женщинах очень мало, а о дочери Утопленника Джона – и того меньше. Поразив родных своим приездом в воскресный вечер (они-то считали, он все еще в Южной Америке), он сразу же телефонировал Донне. Вернее, попытался. К телефону подошел старый Джонас и сказал, все ушли. Нет, он не знает куда.
Питер до утра остервенело грыз ногти, пока наконец не увидел Донну в церкви. Его дорогая Донна совсем не изменилась – все те же скорбные круги под глазами и густые, словно облако, темные волосы. Как глупо они поссорились из-за такого пустяка! Как они теперь над всем этим посмеются!
Донна едва оправилась от потрясения, увидев Питера, взирающего на нее через всю церковь. Внешне она сохранила такое спокойствие, что Вирджиния, взволнованно наблюдавшая за ней, облегченно возвела взор к потолку.
Больше года Донна яростно ненавидела Питера, а сейчас, кажется, возненавидела еще сильнее. После первого изумленного взгляда она больше не смотрела в его сторону. Когда служба закончилась, он направился к ней по церковной лужайке – восторженно, ликующе, властно. В этом заключалась его роковая ошибка! Если бы он вел себя хоть чуточку скромнее, не петушился так, если бы показал себя кающимся, пристыженным, смиренно подполз вымаливать прощение, Донна, несмотря на ненависть, бросилась бы к нему на шею у всех на глазах. Но подойти вот так – словно они расстались только вчера, словно не он вел себя так возмутительно, когда они расстались, словно целый год не игнорировал ее существование, не прислав ни письма, ни открытки; безо всякого раскаяния подойти к ней, с улыбкой, будто ожидая, что она будет благодарна за то, что он простил ее – именно этого Питер и ожидал, – нет, это чересчур. Донна, бросив на него один-единственный холодный, презрительный взгляд, отвернулась и ушла.
Питер выглядел довольно глупо. Какие-то мальчишки, стоявшие рядом, захихикали. Вирджиния помчалась за Донной, чтобы помочь ей пережить это испытание, но в благодарность услышала лишь: «Не будь такой… эмоциональной».
Утопленник Джон хотел было выругаться, да не смог, но, к счастью, через месяц судьба кувшина решится и вновь воцарится свобода слова. Наконец Питер развернулся и побрел домой, дивясь, что терпит все это лишь ради того, чтобы завоевать женщину.
В следующий раз Питер попробовал зайти в дом к Утопленнику Джону, не постучавшись, и потребовать выдать ему Донну. Утопленник Джон ревел, топал ногами и в совершенстве разыгрывал роль сердитого родителя, но по-прежнему – с ума сойти! – не бранился. Если бы Питер смог увидеть Донну, он бы вообще не обратил на Утопленника Джона внимания, но он даже краешком глаза ее не увидел. Потерпев поражение, он ушел, в сотый раз спрашивая себя, ради чего переносит такие издевательства. Это какое-то помешательство. Донна того не стоит – ни одно существо женского пола в мире этого не стоит. Но он все равно намеревался завоевать ее. Не хватало еще пережить очередной год, подобный тому, что он вытерпел в верховьях Амазонки. Лучше уж ударить Донну по голове и унести ее без сознания. Питеру даже в голову не
