По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов

— Женись, коли уж так тебя покачнуло.

— Я тоже поздравляю, — сказал подошедший Федор, — я у тебя детей крестить буду. Помни, что крещение есть великое таинство, в котором крещаемый при троекратном погружении в воду теряет в своем весе столько, сколько весит вытесненная им жидкость.

Бабушка, отмахиваясь, ушла в комнаты. Исчадие стало подыматься с табуретки. Оба Федора и Сергей хотели ей помочь, но она с брезгливостью отстранила всех троих, плюнула на пол и поплелась за бабушкой. На балконе стало шумно и весело.

— Ну что, Сережка, все опять сначала, повторение пройденного? Значит, я опять за анекдоты?

— Расскажите, расскажите, я страсть все светское люблю, — изображал кого-то Сергей, обмахиваясь мнимым веером.

— Однажды законоучитель подвыпил и говорит: «Барчуки-с, встаньте-с», — начал Федор.

— Погоди, Федор Федорович, я ведь к тебе по делу зашел, — сказал парень, — у нас на семь часов назначено собрание. А что воскресенье, так это нарочно: чтоб отвлечь ребят от пьянки да от гулянки. Ты обязательно должен быть. Повестка дня такая: о прогулах, о подписке на третий заем, о здешней кооперации, текущие дела, — в них и тебя, и меня обсудят, хорошо ли мы с ней обошлись. Ну да ее все равно надо было проучить. А кооператор уже сегодня с обеда, как пришла московская почта, куда-то пропал. Утром-то его видели: сидит в чайной «Пробуждение», смотрит на бумагу и пьет ситро: «Я, — говорит, — зарок дал, что алкоголя теперь ни капли, как пострадавший за правое дело». Ну, Федор Федорович, собирайся, а я пойду лошадей седлать.

Федор стал наскоро обедать.

— Все кончено, Федор, — сказал Сергей, — еще раз взойдет солнце, и я уеду. Впереди, правда, еще вечер и целая ночь, может быть, она нам еще что-нибудь принесет. Боюсь я, что вас на заседании засудят. Почему это кооператор куда-то пропал? Почему такая тишина в Леокадином доме? Почему и у кого рождается младенец? Мне нужно все это выяснить, ведь наутро я, увы, еду.

— Уедете и, конечно, забудете о нашем прескромном существовании, а там, глядишь, подвернется какой-нибудь романчик, и готово. А мне так будет здесь скучно без вас.

— Но вы сами, Федор, говорили: «На что тэбэ баран, тэбэ есть Иван, тэбэ не скюшно». А у меня и Ивана-то нет.

Сергей не заметил, что Лямер, вспыхнув, закусила губу.

— Я, напротив, уверена, что Эсэс долго будет помнить здешнее, если не нас, то хотя бы мух, в таком количестве — это редкость.

— Вы забыли, Лямер, о Леокадии. Ах, Иннокентьевна, так жестоко сразить бедное человеческое сердце!

— Так увековечьте ее в своих бессмертных стихах.

— Трудно: никак не подобрать к ней рифмы. Разве вот что: «Леокадии радио». Или составные: «В засаде я, о зоосаде я». Нет, это непоэтично, а можно ли презренной прозой говорить о Леокадии!

— Право, Сереженька, напишите роман из здешней жизни{303}, а мы с Файгиню вам поможем.

— Ну помогайте, Феденька. Прежде всего, увы, я не успел познакомиться с деревенским бытом. Если бы я здесь провел недель пять или, по крайней мере, не проспал бы сегодня весь день.

— А вы сочините, на то вы и сочинитель.

— Потом, Федор, никак не придумать никакого сюжета.

— Да, это действительно. Погодите, давайте припоминать литературу. Гнев Ахиллеса — сюжет Илиады, затем любовь Татьяны. У нас здесь, пожалуй, не было гнева, значит, остается.

— Помолчи, Федя, — заметила Лямер.

— Отчего же? Взаимная любовь обоих Сергей Сергеичей и Леокадии — отличный сюжет. Вы оба приезжаете сюда, она стоит у калитки в белом платье{304}, вы оба хотите на ней жениться, но она уже замужем и поэтому вместе с мужем уходит в монастырь.

— По-моему, как-то неудобно затрагивать живых людей, — возмутилась Лямер, — они могут себя узнать.

— Ну, Сережа может изменить сюжет. Пусть не он, а Леокадия приезжает сюда, а он с Сергей Сергеичем стоит у калитки в белом платье, но она уже замужем, поэтому оба Сережи сразу же уходят в монастырь.

— Феденька, что за монастырский уклон у вас сегодня?

— Не стесняйте, пожалуйста, индивидуальность ребенка. Через десять — двадцать лет религия совершенно исчезнет, ну и пропаганда не понадобится. А в романах всегда эпилог: десять лет спустя — кто на ком женился, у кого какие выросли дети.

— Вы, Федор, конечно, женитесь на попадье и с самого утра будете плясать с ней фокстроты.

— Ничего подобного, Сережка, никаких попадий — фу, черт, даже не выговорить — тогда уже не будет. Зато через двадцать лет у меня отрастет брюшко. Я буду пресолидный инженер, приеду к вам в Петергоф и сниму самую лучшую комнату; бабушке будет уже сто лет, я ее стану показывать в цирке за деньги, пес ее дери; а наша мамочка будет дамой еще в полном соку, и мы ее выдадим замуж за.

— Постой, Федя, — вмешалась Лямер, — давайте говорить серьезно. Какая-нибудь роскошная женщина всегда должна быть в центре. Конечно, о Елене не может быть и речи. Ну, пусть это будет Леокадия, я согласна. Наделите ее всеми совершенствами: молода, красива, обаятельна, прекрасная общественница, строительница нового быта. Опишите ее наружность, вообще, держитесь сборников «Знания» за 1903 год{305}. А у героя пусть будут недостатки: под влиянием Леокадии он от них избавится.

— Хорошо, попробую сделать так. А второстепенные персонажи?

— Они-то всегда под рукой, берите любых с натуры: пусть кооператор соблазняет Леокадию сахаром, но та непреклонна. Или пусть она возьмет у него сахар, но потом раздаст его поровну между всеми сельчанами. Пусть Домаша будет идеальной сельской учительницей и снабдит всех ребятишек носовыми платками.

— А Федор — идеальным инженером?

— Хотя бы и так. Введите несколько отрицательных типов: местный поп, местный кулак. Не забудьте и о том, что дело происходит поблизости от Ясной Поляны. Пусть все у вас читают сочинения Толстого, но отрицательные типы пусть читают его религиозную ерунду, а положительные — его художественные произведения, приложение к «Огоньку»{306}.

— А можно вывести вас с Федором?

Федор вскочил и стал плясать по шатким доскам балкона:

— Ай да Сережка, пес его дери, он, оказывается, и нас хочет «использовывать»!

— Я теперь вижу, Федя, у него тоже легкий демонизм: он «высосал с нас, как с лимончика» и уезжает, — засмеялась Лямер.

— Не беспокойтесь, — успокаивал их Сергей, — я возьму только некоторые черточки и в самом сильном изменении изображу только то, чего не было, уверяю вас. Ну, например, Федора я сделаю идеальным оперным певцом, гастролирующим в Ясной Поляне, наделю его чудным тенором, словом, «ангел вопияше», а вас