Москва слезам не верит [сборник] - Данил Лукич Мордовцев

Одна часть толпы, опустошив кельи экономические, консисторские и монашеские, из которых монахи успели бежать, не оставив доски на доске в нижних архиерейских, кроме той, где безумцев напугал кроткий лик Спасителя, ринулись в верхние кельи, где светился огонек в крайнем окошке. Звери бросились на огонь, ворвались в келью и остановились в немом изумлении: в углу у иконы Богородицы с Предвечным Младенцем на руках теплилась лампада, а на полу кто-то лежал распростертый и молился…

Молящийся встал и оборотил лицо к толпе, безмолвно остановившейся у дверей.

— Он, братцы! Нашли грабителя! Нашли! — дико закричал стоявший впереди всех гигант с седою косою. — Вот кто грабит Богородицу!

— Архирея нашли! Сюда, братцы! Сюда, православные! — подхватила толпа.

Да, это был он… Черные вьющиеся волосы, рассыпавшиеся по плечам, черная окладистая борода, смело вскинутые над черными, мягкими глазами брови, южный орлиный нос…

Гигант с косой выступил вперед, держа в руках огромную рогатку.

— Говори, архиерей, для чего ты велел ограбить Богородицу? — спросил он хрипло, угрожающе.

— Я не архиерей, — тихо отвечал тот.

— Как не архиерей! Сказывай! Кайся! — И страшная рогатка поднялась над головою несчастного.

— Я не архиерей, — отвечал тот во второй раз…

— А! Он запираетца!.. Так молись же Богу! Молись в последний раз!.. Вот тебе за Богородицу! — И рогатина поднялась еще страшнее: вот-вот громом упадет на голову. — Молись! Исповедовайся!

Тот упал на колени и беспомощно поднял руки к небу…

— Господи! Ты видишь…

Вот-вот ринется на голову ужасная рогатка… Ручные мускулы гиганта напряглись, как стальные веревки…

— Господи! Ты веси…

— Капут!.. Раз… два…

— Стой! Стой! Разбойник! Что ты делаешь? — неистово раздался крик в толпе.

Руки гиганта дрогнули. Рогатина замерла в воздухе. Из толпы выскочил Фролка приказная строка.

— Что ты делаешь, душегуб? — хрипит Фролка.

— А тебе какое дело, приказная строка? Архирея учу, чтоб не грабил Богородицу…

— Да это не архирей! Это брат его, Никон, архимандрит Воскресенский…

— Это Никон, точно Никон! — раздался голос в толпе…

Гигант отступил в смущении… «Промахнулись, братцы», — бормотал он… Никон с теми же поднятыми к потолку руками продолжал стоять на коленях и тоже бормотал что-то…

— Ваше высокопреподобие! Благословите меня! — подошел к нему Фролка.

Несчастный архимандрит бессвязно бормотал:

— Ты веси, Господи… Я умираю… умру я…

Ой умру, я умру, та й буду дивиться,

Ой, чи буде моя мати за мною журиться…

Ой, умру я, умру…

Фролка взглянул в глаза несчастного и с ужасом отступил: архимандрит Никон перестал быть человеком, он потерял рассудок навсегда… впрочем, ненадолго: через четырнадцать дней он умер…

III. УБИЕНИЕ АМВРОСИЯ

Где же был тот, которого искала московская бесноватая чернь?

Когда раздался первый набатный сполох у церкви Всех Святых на Куличках, Амвросий вместе с приехавшим к нему в тот вечер племянником, Бантыш-Каменским, отцом известного историка, просматривал то место Фукидида, где он описывает свирепствовавшую в Аттике во время персидских войн страшную моровую язву, занесенную в Грецию с Востока, и обратил внимание на то обстоятельство, что бич этот, по-видимому, поражал преимущественно илотов и рабов…

— Так и у нас, — заметил Бантыш.

— Да… но илоты потом поразили метиков, метики дальше.

В это время набат раздался у Спасских ворот. Затем еще где-то, а там еще, еще…

— Боже! Что это значит!

— Пожар, должно быть, дядюшка.

Подошли к окнам; но зарева нигде не видать — везде мрак. Послали служку к Спасским воротам узнать от звонаря…

А набат усиливается.

— Недоброе, недоброе что-то, — шепчет Амвросий, невольно бросая взор на лик Спасителя… — Илоты, илоты, — как бы само шепчет сердце.

Вбегает запорожец-служка, такой веселый, стучит чоботищами, и слышно было даже, как на дворе еще он что-то хохотал сам с собою… Стоит, прехитро улыбается…

— Ну, что там? — беспокойно спрашивает Амвросий.

Молчит запорожец, зажимает нос кулачищем, чтобы не фыркнуть.

— Да говори же, дурный! Что ты! — прикрикивает на него Бантыш, но и сам улыбается. — Чего тебе весело?

— Та сором и сказати!

— Ну? Да ну же, дурак!

— Ото ж Москва!.. От дурный москаль, такий дурный, ще Мати Божа!

— Да что же такое? Говори, наконец.

— От теперь там, вона сказилась, Москва каже, що Богородицу граблять…

И запорожец добродушно и укоризненно засмеялся… Амвросий и Бантыш переглянулись… Последнему показалось, что у архиепископа волосы на бровях и на голове дыбом встали…

— От дурни москали! Богородицю, бач граблять… А хиба ни можно грабити, коли вона на неби! — мудрствовал запорожец. — Вона на неби — Богородицю не можно грабити…

А набат уже ревел по всей Москве… Несколько сот квадратных верст кругом залито было звоном страшного сполоха, земля и весь Кремль, и стены Чудова дрожали от ужасных звуковых волн…

Амвросий, казалось, раздумывал… Глаза его с невыразимой мольбой упали на лик Спасителя, освещенный лампадою и большими восковыми свечами… «Сад Гефсиманский… моление о чаше… Какой тогда у Него был лик?» — невольно вопрошалось где-то глубоко в душе…

— Ты в карете приехал? — быстро спросил Амвросий племянника.

— В карете, дядюшка.

— Так я еду с тобою…

— И я, владыко? — поторопился запорожец-служка…

Амвросий задумался было немного… «Да, да… и ты… теперь темно… ты, у тебя сердце лучше головы», — торопливо сказал архиепископ своему служке.

А набат ревет… Уже слышен издали рокот голосов, но такой глухой, стонущий, как спор моря с ветром…

Амвросий надел клобук, взял в руку посох и упал перед ликом Спасителя…

— Благослови странника, распятый за ны! — сказал он громко. — Камо иду, не вем, Ты един веси… А призовешь к Себе… иду… готов есмь, готово сердце мое…

И он бодро вышел из кельи, громко стуча посохом, и невольно еще раз оглянулся на Спасителя.

Карета стояла у крыльца. Амвросий, осенив ее и монастырь крестным знамением, поместился внутри ее вместе с племянником, а служке велел сесть рядом с кучером. Кучер тронул. Когда карета выезжала из ворот монастыря, архиепископу почему-то вспомнился тот момент из его детства, когда мать, благословляя его перед проводами в бурсу, сказала: «Не забувай, сынку, коли й попом будешь, а може й архиреем, як тебе мати провожала и головоньку тоби чесала…» И почему это теперь именно вспомнилось, как мать курчавую головку расчесывала? А сколько прошло потом через эту голову дум, сколько в ней накопилось воспоминаний, которых не вместить в себе никаким «пишимым книгам…» И не легче от этого стало многодумной голове, не стало архиепископское сердце счастливее того, которое билось когда-то в груди ребенка…

Карета проехала Спасскими воротами, а там, на Красной площади, валили уже