Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
– А тебе рисовать?
– Нисколько!
– Ну, то-то же! Ты только не молчи, говори, если можешь говорить за работой. Я вот не могу. Расскажи мне что-нибудь.
– Ну, то, что мы оба признаны академиками, для тебя не новость. – Серов сказал первое, что пришло в голову. – Мне подумалось, если жить долго, то можно дожить до признания!
– Ты прав, – слабо улыбнулся Врубель. – Вот и ты, и я дожили! А ведь я много старше… Я жил во все времена.
Здесь его голос внезапно изменился. Он сделался глухим и низким, зазвучал отстраненно, постепенно набирая странную силу:
– Я помню, как изменялся мир… Как воздвигались и рушились царства, как некогда могущественные народы уходили в небытие… Я помню Элладу, помню величие и упадок Рима, помню орды гуннов, помню вандалов на улицах Вечного города… Огонь, яростный огонь, пожирающий старый мир, но не способный пожрать всего… И не способный сотворить нового! Не способный переплавить людей и отлить их в новую форму, более совершенную, чем раньше…
Серов насторожился. Украдкой перекрестившись, он с удвоенной скоростью принялся рисовать.
* * *
Вскоре Врубель окончательно ослеп.
– Чернота… – сказал он, обращаясь к навестившей его сестре. – Кругом чернота… Ты же знаешь, милая Нюта, что черный цвет – это не цвет? Это отсутствие всякого цвета…
Теперь любое привычное занятие сделалось для художника невозможным. Он не мог ни рисовать, ни читать. Он пытался угадывать цвета в звуках музыки, ощущениях тепла и холода, даже во вкусе лекарств, но все это не могло заменить утраченного зрения.
Сестра Анна часто навещала больного и читала ему вслух, Надежда пела и играла для него, особенно часто – «Сирень», любимый романс художника.
– Сирень, Надя, да… – вздыхал Врубель. – Ты ведь помнишь мою картину, ту, где сирень цветет?
– Помню, Миша. И сирень, и ту бледную черноволосую нимфу возле нее.
– Это Татьяна Ларина, – поправлял художник. – Надя, Надя! Спой мне еще. Твой голос – он чистая акварель…
Иногда художника навещали друзья.
– Вы узнаёте меня, Михаил Александрович? – прогудел могучий голос.
– Не припоминаю, сударь.
– Тореадор, смелее! Тореадор, тореадор!
– Савва Иванович! – улыбнулся Врубель.
Врубель и Мамонтов проговорили не меньше трех часов.
«Как интересно, – подумал Савва Иванович, возвратившись домой. – Прежде мне случалось воодушевлять его. Теперь он, сам почти погибнув, воодушевляет меня! К черту сомнения, вперед!»
* * *
В последний год Врубель преобразился внешне. Он не хирел, но как будто истаивал, и даже это удавалось ему по-своему красиво. Человека, сотканного из воздуха и света, покидала жизнь.
В тот вечер Врубель сам умылся и расчесался, попросил переодеть его в чистое. После сказал санитару:
– Николай, довольно мне лежать здесь. Поехали, братец, в Академию.
– Уже поздно, Михаил Александрович, – ответил санитар. – Завтра непременно.
– Завтра так завтра, – согласился Врубель.
– У вас болит что-то?
– Ничего.
Ночью Врубель встал под раскрытой форточкой. Он не раз подвергал себя физическим испытаниям, втайне надеясь, что они вернут ему утраченное зрение. Не раз после такого он надолго заболевал и не без раздражения думал, что теперь, пожалуй, его легкие от бесконечного кашля сделались похожи на решето. Впрочем, сейчас он чувствовал себя на удивление хорошо, даже бодро.
Холодный мартовский ветер завывал за окном, влетал в раскрытую форточку, лез под одежду ледяными руками и пробирал до костей, трепал волосы. Отчего-то холод и ветер настроили художника на особенный, даже героический лад. Ему захотелось петь.
О скалы грозные дробятся с ревом волны
И с белой пеною, крутясь, бегут назад.
Но твердо серые утесы выносят волн напор,
Над морем стоя! [22]
Много раз он слышал, как громовым басом Шаляпина звучала с театральной сцены «Ария варяжского гостя». Он всегда слушал ее с невыразимой радостью и мысленно благодарил композитора Римского-Корсакова – казалось, никто не способен передать музыкой холодный ветер и волны варяжских морей.
Если бы увидеть все это сейчас… Хотя бы ненадолго увидеть серые скалы где-нибудь под Выборгом. Сейчас он способен только слышать их, слышать благодаря музыке, что пришла в эту холодную ночь. Впрочем, ночь для него теперь всегда. С тех пор, как наступила слепота, он не видел даже снов.
Мечи булатны, стрелы остры у варягов,
Наносят смерть они без промаха врагу,
Отважны люди стран полночных,
Велик их Один-бог, угрюмо море.
Серое небо и под ним – темное, ближе к зеленому, море, бьющееся о серые скалы. Хотя скалы… Ведь они не серые! Они разноцветные! Серый в них перемежается красным, коричневым, зеленым и черным! Сотни, тысячи неповторимых граней и оттенков… Врубель видел это.
Врубель видел!
Эпилог
На похоронах Врубеля народу собралось множество, и все пришли, ведомые искренними чувствами. Каждый нес цветы – их набралось столько, что, казалось, не удастся увезти. Сестра художника Анна держала за руку его вдову – Надежда еле сдерживала рыдания, помня о том, что покойный не любил открытых проявлений скорби.
Всю неблизкую дорогу от Васильевского острова до кладбища гроб несли ученики Академии и других художественных школ. Священник коротко произнес:
– Раб Божий Михаил, да простит тебе Бог все твои грехи, так как ты был работником.
Гроб опустили в могилу, и тогда вперед вышел высокий молодой человек с бледной кожей, крупными чертами лица, с печальными темными глазами. Холодный ветер трепал его буйные черные кудри. Молодого человека звали Александр Блок. Молодой поэт, сын профессора Блока, знавшего Врубеля еще студентом. Того самого Александра Блока, которого в столичном обществе прозвали Демоном.
– Врубель пришел к нам как вестник того, что в лиловую ночь вкраплено золото ясного вечера, – сказал поэт. – Он оставил нам своих демонов как заклинателей против лилового зла, против ночи. Перед тем, что Врубель и ему подобные приоткрывают человечеству раз в столетие, я умею лишь трепетать.
* * *
Врубель увидел впереди себя длинный коридор, уводящий вперед и вверх. Над ним сиял и переливался всеми мыслимыми цветами свод невероятной красоты – казалось, весь он высечен в огромном прозрачном кристалле. Тысячи граней преломляли свет, тысячи сполохов синего, золотого, серебристого и белого вспыхивали отовсюду. Начни кто-нибудь из живописцев изображать чудесное видение в красках, счет неповторимых полотен шел бы на десятки тысяч.
Врубель почувствовал дуновение холодного ветра и невольно обернулся. За спиной он увидел высокую фигуру, закутанную, как с первого взгляда показалось художнику, в длинную и широкую черную мантию. Лишь приглядевшись, он понял, что за плечами фигуры виднеются черные крылья. Незнакомец был заметно выше человека. Могучие руки он
