Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
Князь Вячеслав Николаевич – человек передовых взглядов, прославленный на ниве образования и науки, был равнодушен ко всякому искусству, помимо музыкального. Однако людей творческих Тенишев принимал с искренней радостью.
– Пейте вино, друзья! – приговаривал князь за столом. – Вино хорошее!
– Пью за здоровье княгини, которая покровительствует так называемому декадансу. Надеюсь, что декаданс скоро будет признан возрождением.
Тост Врубеля встретили дружными криками «Ура!».
Врубель вскоре стал настоящим другом княгини. Мария Клавдиевна поняла живопись Врубеля и признала его творчество гениальным. Она искренне переживала, когда работы Врубеля оказывались непринятыми, и всегда старалась поддержать художника.
Князь Тенишев предпочитал живописным портретам фотографические. Мария Клавдиевна была бы рада повесить на стену свой портрет, но эта задача оказалась неожиданно сложной. Лучшие художники брались писать княгиню, но ни Серов, ни Репин не смогли угодить Марии Клавдиевне. Это не стоило считать барским капризом – просто один художник не соглашался с другими. Даже тогда, когда успех представлялся очевидным, работа в конце концов не задавалась, и живопись, изображая княгиню реалистично, уже не в первый раз проигрывала фотографии. Так продолжалось до тех пор, пока за дело не взялся Врубель.
Михаил Александрович не стал изображать Тенишеву в обличии светской дамы. Высокая и статная княгиня представилась ему в образе валькирии.
Теперь о сравнении портрета с фотографией не могло быть и речи. На картине художник облачил княгиню в чешуйчатую броню, наручи и шлем с высокими крыльями, а на правое плечо накинул плащ из медвежьей шкуры. За спиной валькирии вихрилась тьма иного мира, кое-где пронизанная светом далеких звезд. Внешнее сходство валькирии с княгиней не бросалось в глаза – но непостижимым образом ощущалось, причем так явно, что никто не вздумал бы оспаривать его.
«Валькирию» Мария Клавдиевна приняла с радостным изумлением, и даже князь Тенишев одобрительно покачал головой – сказочный портрет не оставил его равнодушным.
* * *
Между тем внезапное несчастье постигло Савву Мамонтова – железнодорожного магната обвинили в незаконных финансовых операциях при строительстве Северной железной дороги. Полгода Савва Великолепный провел в Таганской тюрьме в ожидании суда. Там он коротал время, занимаясь лепкой. Множество друзей – членов Абрамцевского кружка поддерживали Савву Ивановича как могли. Ему писали Поленов и Антокольский, Коровин, Серов и Васнецов. Был среди них и Врубель.
Вместе с Мамонтовым на скамье подсудимых оказались двое его сыновей Сергей и Всеволод, а также давний компаньон Саввы Ивановича – инженер Константин Арцыбушев по прозвищу Черный принц.
В защиту Мамонтова выступил знаменитый адвокат Федор Плевако. В действиях подсудимых не обнаружилось состава преступления, и все они были оправданы коллегией присяжных заседателей. Однако, избежав уголовной ответственности, Савва Иванович сделался ответчиком по множеству гражданских исков. Все закончилось тем, что Савва Великолепный, железнодорожный магнат и меценат, знаток и покровитель искусств, был разорен.
Гостеприимный дом на Садовой-Спасской теперь стоял опечатанным. Пустой, нетопленый и покинутый всеми, он казался заброшенным замком – местом, где обитают только самые печальные истории. Без присмотра погибала великолепная коллекция Мамонтова – нотная библиотека, скульптуры и картины. Несколько картин Коровина и Врубеля в те дни исчезли без следа.
Еле устояло без Саввы Ивановича его любимое детище – Частная опера. Теперь оно именовалось Товариществом русской частной оперы и продолжало давать спектакли.
Савва Иванович не унывал. Он снова поселился в Москве, туда же перенес из Абрамцева керамическую мастерскую, снова предлагал проекты железнодорожного строительства… Увы, прежнего богатства и влияния Мамонтову было уже не вернуть.
* * *
Врубель продолжал трудиться. Он писал картины и панно, оформлял спектакли, с особенным удовольствием принимаясь за сценические костюмы для Надежды. Со стороны казалось, что жизнь семьи людей искусства протекает своим чередом. Про себя Врубель признавал: завершив то, что позже назовут Сказочным циклом, он создал свои лучшие работы.
Однако с каждым годом художник все острее и острее ощущал непонимание. Да, друзья-художники, родные люди и богатые заказчики из числа постоянных, ценили и признавали его работы. Но за пределами этого не слишком широкого круга Врубель по-прежнему оставался для всех чужаком, привлекательным и отталкивающим одновременно.
Журнал «Мир искусства» устраивал выставки и иногда брал для них картины Врубеля, но всякий раз, когда это происходило, картины не имели особенного успеха. Художник никогда не назначал высоких цен, готов был уступать едва ли не вполовину – увы, картины не продавались.
Его снова и снова клеймили декадентом, а в одном из журналов дошло до публикации оскорбительной карикатуры. Некий безвестный остряк взялся обыгрывать покупку княгиней Тенишевой панно Врубеля «Утро». Врубель когда-то написал княгиню в образе валькирии – карикатурист изобразил ее недалекой мещанкой на базаре, задумавшей купить одеяло не первой новизны. «Бери, тетка, одеяло! – гласила надпись. – Не торгуйся, одеяло всего-то в рубель!»
«Чего еще им нужно? – мысленно недоумевал Врубель. – Ведь я несу им красоту, то, что сумел отыскать в многолетних поисках и подать так, чтобы видел каждый! Не могут, не могут все они быть настолько глупыми, чтобы не воспринимать этого!»
Общество не теряло интереса к живописи, но восторги публики вызывали у Врубеля настоящую растерянность. Однажды меценат и промышленник Михаил Морозов устроил торжественный обед в честь пополнения своей коллекции – из Парижа он привез полотно Поля Альбера Бенара «Интимная феерия». Пригласил Морозов и Врубеля.
«Феерия» стояла на мольберте в глубине гостиной. Приблизившись, Врубель увидел на картине всего лишь бледную обнаженную женщину, сидящую в глубоком кресле, вытянув к зрителю длинные ноги. Голова, плечи и торс дамы были плохо различимы в глубокой тени, о лице и глазах говорить не приходилось. Этюд обнаженной натуры – только и всего. Над тем, чтобы придать ему загадочное или хотя бы по-настоящему влекущее, эротическое начало, еще предстояло бы поработать. Однако гости наперебой хвалили смелость и утонченный вкус парижского художника, разглагольствовали о победе, которую естество одержало над ханжеством. В честь «Феерии» раз за разом поднимались бокалы.
– Что-то вы не веселы, Михаил Александрович? – полюбопытствовал Морозов, заметив, что Врубель мрачен. – Вам не нравится картина?
– Я просто пытаюсь подобрать удачный тост к нынешнему празднеству, Михаил Абрамович, – отозвался Врубель. Затем поднялся и звонко произнес: – Тост, господа! За художника-романтика Айвазовского!
Полгода не прошло, как полотно Бенара надоело Морозову. Он отослал его в Париж с тем, чтобы «продали за любые деньги, лишь бы избавиться от него совсем».
«К черту такие восторги!» – подумал Врубель.
Врубель вспоминал себя в молодые годы – развеселого безвестного художника, живущего от заказа до заказа, способного за вечер промотать двухмесячный заработок и написать собственную сиюминутную фантазию поверх уже готовой картины, предназначенной заказчику. Тревожило ли его тогда неприятие публики? Вряд ли. Творческие искания увлекали
