Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников

– Это неправда!

– Превыше красоты люди ценят страх!

– Неправда!

– Если бы ты извлекал для них страхи! Ты способен увидеть то, что находится за гранью! Ты несешь им красивое, но видишь сам, что они не принимают этого! Но ты способен разглядеть темное, тех чудовищ, что роятся за гранью вашего мира, и выпустить их! О! Для них в ваших языках даже не найдется названия! Ужас Невыразимый, Ужас Безымянный! Если бы ты вынес людям не красоту, но ужас, ты бы убедился сам, как они падки на то, что страшит! Или хотя бы вызывает отвращение! Люди будут носить на руках того, кто заставит их испугаться!

– Я не желаю верить тебе. И не стану делать того, о чем ты говоришь.

– Как хочешь. Но ты можешь проявить свое презрение! Помнишь ли ты, что отверженный демиург – самый сильный из демиургов? Силен лишь тот, кто с равной легкостью творит и разрушает!

– К чему ты клонишь?

– Ты создал много чудесного. Теперь уничтожь это! Уничтожь так, чтобы видели все! Пусть люди видят, как гибнет то, что они не успели разглядеть! Пусть не сумеют помешать этому!

– Я не стану делать этого. Я люблю свои творения. И верю в людей.

– Ты смеешь перечить мне, упрямый человек?

– Я потомственный упрямец. Сын и внук упрямца. Поэтому я и сделался художником. Поэтому и не бросал своего дела в те времена, когда оказывался неприкаянным! Я оставался верен своему делу, когда мог бы тешить самолюбие чем-то другим. Видишь, я человек. Я был и остаюсь собой – творцом в меру своих сил.

– Знаешь ли ты, что все эти годы я был рядом? – прорычала темнота. – Как ты смеешь спорить со мной, твоим другом и помощником? Твоим гением?

– Гением ли? В чем же заключалась твоя помощь?

– В том, что я не мешал тебе все эти годы! Выходит, ты творил благодаря мне! О, поверь, мне бы ничего не стоило сделаться твоим проклятием! Будь ты одержим мною – а это в моей власти, – ты не сотворил бы ничего! Ты разрушал бы все вокруг себя и самого себя – неизвестно, что уничтожил бы раньше! Подумай об этом, слабый и дерзкий человек!

– Ты лжешь! – вспыхнул художник. – Лжешь ради своей сиюминутной прихоти! Ты же мечешься, мечешься с единственной целью – быть довольным собой! Ты смеешь называть себя демиургом, но ты не демиург, ты не творец!

– Как ты смеешь? – задохнулась темнота. – Ты, человек, судишь того, кто старше солнца и луны?

– Потому что правда за мной! Любой творец, тем паче демиург, старается сделать мир лучше и краше. Он ищет, как поделиться с другими, и чем щедрее творец, тем выше его могущество. Твои же искания, все, что ты пытаешься сотворить, – для тебя одного, для твоей гордыни! Вот и сейчас ты явился, чтобы навязать свою прихоть мне, как ты выразился, слабому человеку! Не для того ли, чтобы ненадолго ощутить себя сильнее?

По комнате прошел холодный ветер. От него зашелестели страницы раскрытой книги, задрожал огонек керосиновой лампы. Врубель почувствовал, как на его голове зашевелились волосы. Но человек стоял прямо, расправив плечи и подняв голову, и продолжал разить темноту беспощадными словами.

– Ты силен, но ты никчемен! Ты даже не хищник, ты – сама бессмысленность, хотя бы и сильная! Не тебе, слышишь, не тебе помыкать творцом, даже смертным!

– Ты бросаешь мне вызов, человек?

– Именно! Ради собственной гордыни ты не желаешь показываться. Я сумею запечатлеть твой облик для людей!

– Глупец! Для людей я непостижим! И невидим!

– Я уже постиг тебя! И теперь сделаю видимым!

– Ха! Назовешь эту картину «Икона»?

– Смейся, смейся, демон! Я напишу тебя поверженным!

– Что ж, попробуй, безумный человек!

Звонко хрустнув, лопнуло стекло керосиновой лампы. Свет погас, по кабинету снова пронесся порыв холодного ветра, и сделалось тихо.

* * *

– Миша, Миша! – Надежда испуганно склонилась над мужем с лампой в руке.

– Надя… – Художник приоткрыл глаза.

– Я хотела позвать тебя спать, а ты заснул прямо в кабинете, на полу! Еще и согнулся в три погибели. Разве можно так?

– Само получилось. – Художник не без усилия поднялся на ноги.

– Ты слишком устаешь и совершенно не спишь. Поднимайся, Миша, идем!

– Да-да, Надя, идем… Ты говоришь, три погибели… Какое мрачное пророчество получилось! – пробормотал он, подходя к столу. – Три погибели…

– Миша?

– Иду, Надя, иду. Нет, подожди, посвети мне! Вот сюда. Я должен сделать запись, пока не забыл. Я задумал новую картину.

Надежда послушно подняла лампу над столом. На альбомном листке Врубель быстро набросал несколько фраз: «Написать Воле Мекку. Попросить выслать фотографии гор Кавказа. Чем больше, тем лучше».

Часть IХ

Три погибели

Погибель первая

В Москве царил серый, бессолнечный ноябрь. Холодный ветер то стихал, то принимался буйствовать, вцепляясь в полы одежды, норовя сорвать и унести низко надвинутую шляпу. Частый дождь сменялся промозглой взвесью, от которой не спасал зонт, взвесь оборачивалась мокрым снегом, затем все повторялось. Палые листья, еще недавно казавшиеся россыпями солнечного света, теперь слежались в бурую сырую жижу и неприятно чавкали под ногами.

Врубель поднимался в четыре часа утра, наскоро завтракал и спешил в мастерскую. Он шел пешком – в столь ранний час на улице еще не было извозчиков. В мастерской он зажигал огромную электрическую лампу – сейчас она казалась ему единственным источником света. Художник уходил из дома затемно, затемно же возвращался. Вместо привычных четырех часов в день теперь он проводил в мастерской четырнадцать. Чернильная тьма, холодная и липкая, сделалась его постоянной спутницей.

«Проклятая темнота! – бранился Врубель про себя. – Хоть бы скорее декабрь и снег, все краше, все приятнее! Эта темень похожа на темень преисподней. Говорят, там жар и огонь… Черта с два! Тьма вроде этой и холод!»

– Ты-то знаешь, каково там! – вслух обращался он к кому-то невидимому. И тогда ему казалось, что безмолвная тьма приходила в движение.

Случалось, что Врубель забывал о еде и с утра до позднего вечера поддерживал себя шампанским. Вкус вина теперь казался отвратительно кислым, а хмель не приносил знакомого веселого воодушевления, зато приливы сердитой бодрости наступали быстро и безотказно.

Поначалу Врубель пробовал отдыхать во время коротких полуденных прогулок, но вскоре отказался от них. Дело было даже не в том, что художник жалел времени – нет. Его начало раздражать все то, на что он привык не обращать внимания. Деревья стояли голыми, и неясным казалось, вернутся ли они к жизни. Пасмурная серость как будто похитила все цвета, отчего мир