Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари

в сумерках, во время грозы, как и тогда, когда она впервые испытала насилие. Именно гроза становилась спусковым крючком её безумия, когда, убивая своих любовников, девушка мстила единственному человеку, которого слишком любила, чтобы убить.

— Точно так же, позанимавшись сейчас любовью с Друзием, она собиралась расправиться и с ним, — заметил глубоко взволнованный Кастор. — Выходит, ты ужасно рисковал тогда у неё дома. Если бы не вернулся Вераний… А сейчас, когда спешил сюда, ты уже знал, что это она убийца? Как ты догадался?

— Когда понял, что Вераний левша, я подумал о бритве. Марцеллина всегда была хорошо выбрита, но делала это не в термах. Гораздо проще брить себе ноги, чем бороду, и девушка делала это сама, дома, как сама и окрашивала волосы. И потом я вспомнил, что в тот день, когда на невольничьем рынке проходил аукцион, Арсакию пришлось чинить её плащ. У них в доме имелось всего три плаща. Поэтому, чтобы отправиться на рынок, ей пришлось взять плащ слуги, в котором он прятал латрункули. Даже аукционист отметил, какой тот был ветхий и грязный. Глаук сидел в цепях, и Марцеллине хватило мгновения, чтобы зарезать его. Он сам, кстати, сказал ей, что Паконий слеп. А шашка, должно быть, выпала из плаща Арсакия.

— Но почему надо было убивать его именно тогда и среди стольких людей?

— Глаук должен был умереть. Марцеллина хотела убить его ещё на вилле Сатурния, но тогда помешала Туция, у неё случился нервный срыв, и брат пытался успокоить её.

— Не понимаю, — нахмурился вольноотпущенник.

— Начала она с Никомеда. До этого момента брат и сестра жили спокойно, полагая, что их запретная любовь никому не причиняет вреда, а значит, незачем и волноваться. Марцелл даже пытался найти ей оправдание, выискивая в исторической и художественной литературе прецеденты таких союзов. Возможно, она подружилась с рабом именно потому, что он был мужеложцем, или потому, что стала искать других отношений, которые заменили бы невыносимую более связь с братом. Друзий со своим бесстрастным эгоизмом не мог, конечно, заполнить такую огромную эмоциональную брешь. Некоторое время всё шло хорошо, пока однажды вечером, в грозу, мозг больной женщины не охватило безумие. Она убила Никомеда сразу, как только они разомкнули объятия и, если бы не помешала Туция, то же самое сделала бы и с Глауком. Марцеллина не могла смириться с тем, что он жив. Но Глаука продавали, и, оказавшись где-то в чужом доме, он стал бы для неё недоступен. Здесь, на невольничьем рынке, была последняя возможность убить его.

— Выходит, она и Модеста подцепила случайно, только для того, чтобы убить? — содрогнулся вольноотпущенник.

— Не думаю, — возразил Аврелий. — Она вполне способна испытывать нормальные человеческие чувства, и мужчины привлекали её, но когда оказывалась в ситуации, вызывавшей в памяти драматический опыт, сам акт любви в её сознании соединялся со смертью. Марцеллина чувствовала мучительную потребность убивать мужчин, с которыми у неё была близость. Думаю, это было настолько сильнее неё, что она не могла себя контролировать. И при этом никогда не придумывала никаких уловок, чтобы избежать разоблачения, пустить по ложному следу, кроме разве того случая, когда забрала свои волосы из мешочка Никомеда. Именно это и сбило меня с толку. Я искал человека ловкого и осмотрительного, умевшего прятать следы своих преступлений. Но в этом смысле она была сама простота и наивность.

— И что же мы будем делать теперь? — спросил вольноотпущенник. — Она же не отвечала за свои действия…

— Я поклялся, что накажу убийцу Модеста.

— Verba volant[99], хозяин. А признание настоящего виновника лежит в ларце Верания, — заметил Кастор.

— Бешеная собака нисколько не виновата в том, что смертельно кусает, и её всё равно убивают, — возразил патриций. — Марцелл Вераний говорил, что его сестра может исцелиться, но можно ли верить этому?

— Не знаю, — мрачно ответил слуга.

И тут вдруг Марцеллина запела — затянула печальную и монотонную колыбельную, возможно, ту самую, какую в детстве, укладывая её спать, напевал Вераний.

Убийца нисколько не выглядела виноватой и словно не понимала, что эти двое мужчин решают сейчас её судьбу.

Теперь, когда был мёртв брат, ставший причиной её безумия, в глазах, смотревших на труп, что лежал у её ног, угас последний луч разума.

Патриций и его слуга переглянулись. Им всё стало понятно.

— Отвезёшь девушку к матери, поручаю это тебе, — с невозмутимым видом произнёс Аврелий.

И в это самое мгновение, приходя в себя, что-то пробормотал Друзий.

— Что случилось? — спросил он, открыв затуманенные глаза.

— Ты утратил приданое и обрёл жизнь, — с презрением произнёс Аврелий и отвернулся от него.

XXXVIII

ЗА ПЯТЬ ДНЕЙ ДО МАРТОВСКИХ ИД

Друзий, уже без детской буллы на шее, в белой мужской тоге, надетой накануне, сидел напротив Аврелия.

Теперь они встретились в другой ипостаси — не как подросток и мужчина, а как двое взрослых, свободных римских граждан. В Риме независимость обреталась только со смертью самого старшего члена семьи, поэтому случалось, что человек и в пятьдесят лет должен был во всём подчиняться воле всемогущего отца семейства. И наоборот: оказавшись сиротой, юноша сразу же после совершеннолетия мог распоряжаться своей жизнью и своим состоянием.

— Я хотел бы купить Туцию, — сказал юноша, явно стараясь подражать неторопливой, слегка небрежной манере Аврелия.

— Можно договориться об условиях, — ответил сенатор в том же тоне, с любопытством наблюдая за Друзием Сатурнием, изо всех сил старавшимся походить на взрослого, опытного мужчину.

Сам Аврелий надел мужскую тогу, когда ему исполнилось только шестнадцать лет. Он помнил церемонию в Капитолийском храме, куда пришёл возложить на алтарь первый сбритый пушок. Его мать, уехавшая в путешествие со своим пятым мужем, отсутствовала, но прислала письмо с поздравлениями.

Тогда, выйдя из храма в белой тоге, молодой патриций прошёл между двумя рядами приветствовавших его слуг: теперь он был отцом семейства, и все эти люди зависели от него, от его решений, его желаний. Каждое из них становилось приказом, каждый каприз должен был немедленно исполняться. И ошибки теперь будут только его, и никто не снимет ответственности за них.

Для юноши, который сидел перед ним, тоже всё будет именно так, хотя управлять ему придётся не бескрайними латифундиями, а всего лишь небольшой книжной лавкой.

Хозяин своих поступков, он мог теперь предпринять всё что угодно, но первое, что решил сделать, это выкупить рабыню, благодаря которой стал мужчиной: Друзий спешил взрослеть.

— Какие у тебя планы? — спросил патриций.

— Поишу жену, — ответил юноша, даже не вспомнив о Марцеллине.

Он никогда не любил её, заключил Аврелий.