Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари

прежде чем выйдешь в эту дверь, — гневно, почти истерично продолжал Панеций, — я хочу, чтобы ты знал: ты неприятен мне, Аврелий, и весьма! Твоя невыносимая наглость, твоя бесцеремонность, гордая самоуверенность и твоя манера хитро играть на слабостях других — как я ненавижу всё это!

Аврелий молча выслушал отповедь, которую посчитал незаслуженной. Он не ожидал, что Панеций до такой степени зол на него, и в то же время, не считал, что так уж плохо держится с ним. И всё же, чем громче тот кричал, тем больше патриция охватывал холодный гнев.

— Сейчас же опомнись, вольноотпущенник Панеций, — спокойно произнёс он. — Ты говоришь с римским сенатором!

Решительность и строгость, с какой были произнесены эти слова, немедленно подействовали на человека, которому ярость позволила пережить несколько мгновений самоуважения.

Панеций пришёл в себя и с ужасом осознал, что оскорбил магистрата, который явился допросить его.

Гнев его словно испарился, сменившись смущением и страхом.

— Мне хотелось бы быть таким, как ты, — тихо проговорил он. — У тебя была Иренея, была бы и Лучилла…

И тут Аврелий понял причину глухой досады, какую испытывал этот человек: он опять любил безо всякой надежды.

— Не губи меня, Аврелий. На самом деле я так не думаю… — униженно попросил он.

— Зачем отрицать это, Панеций? Многое из того, что ты сказал, верно, — сухо ответил сенатор. — Так или иначе, ты предложил мне гостеприимство, и я забуду всё, что ты говорил. Если ты и в самом деле невиновен, тебе нечего бояться. В любом случае имей в виду: одного только письма недостаточно, чтобы обвинить тебя в убийстве, но я скоро найду другие доказательства, — сказал он, уходя, и несчастный вольноотпущенник опустился на стул.

XX

ЗА ДЕСЯТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД

— Не так-то просто разобраться в этих преступлениях, господин. Если кто-то убивает человека ударом кинжала, сразу же начинают искать возможного убийцу, но лечебная грязь и отравленное вино действуют совсем не так, как ожидаешь, — рассуждал Кастор, наливая себе хорошую порцию полынного ликёра. — Итак, подведём итог. У Корвиния есть алиби в связи со смертью Лучиллы, у Николая тоже алиби, касающееся обоих преступлений, значит, оба они вне дела. Кто угодно, кроме Оттавия и Корвиния, мог написать письмо с угрозой, точно так же кто угодно мог иметь доступ к кувшину. Остаются Камилла и Панеций. При этом маловероятно, что знаменитая дама-математик не соучастница кого-нибудь из них. Кстати, а куда она подевалась? Что-то давно её не видно…

— Говоря об Иренее, я вспомнил любопытную деталь, — сказал Аврелий, игнорируя замечание о ней. — Панеций говорил с Лучиллой о парадоксе Зенона утром в день её смерти.

— Ты имеешь в виду знаменитое соревнование Ахилла и черепахи — кто быстрее? Герой стартует позже черепахи, даёт ей фору, и задача состоит в том, чтобы определить, когда быстроногий Ахилл обгонит её?

— Да, но философ Зенон попытался математически доказать, что в этом соревновании победит черепаха, а не Ахилл.

— И что же тут удивительного, патрон? Конечно, Зенон прекрасно знал, как обстоят дела, но хотел привести пример парадокса… — возразил Кастор, всегда готовый защищать эллинского гения.

— Очень странно, что Лучилла, изучавшая математику и философию, отнеслась к этим словам Панеция так, словно понятия не имеет об этой истории!

— Опять думаешь, будто близнецы поменялись местами? Я начинаю сомневаться, что ты на самом деле видел этот шрам! — засмеялся секретарь.

— Мы зациклились на смерти Арриания из-за этих писем с угрозами, — продолжал Аврелий, не обращая внимания на его слова, — как будто убийство Лучиллы имеет какое-то второстепенное значение. А если, напротив, кто-то хотел убрать прежде всего её? Как же я глуп, если даже не подумал отыскать эту плакальщицу! Быстро, Кастор, зови носильщиков, я отправляюсь туда немедленно!

— А я снова расспрошу Наннион… Знаешь, она ведёт себя со мной как-то удивительно покладисто. Совершенно не давит, и даже как будто избегает меня…

— Наверное, нашла нового поклонника, — заметил сенатор, торопясь к выходу.

— В этом доме? И кто бы это мог быть? — задумался грек. — Паоло и Ортензий слишком уродливы, Фабеллий слишком стар, Постум — мальчишка, брадобрей предпочитает совсем юных, о Самсоне вообще речи нет, а Плачидо ещё не знает, что делать с женщинами…

Он назвал уже пятнадцатого по счёту раба, когда Аврелий вышел на дорогу и быстро сел в паланкин.

Патриций велел остановиться на Аппиевой дороге, невдалеке от гробницы Сципионов. Здесь, за Каленскими воротами, начиналась аллея захоронений, которая уходила далеко в поля, на всём её протяжении там и тут высились колумбарии больших семей с памятными досками и морскими пиниями, прикрывавшими урны.

Контора ритуальных услуг находилось недалеко, рядом со старым храмом Марса.

— Чем могу услужить тебе, господин? — поспешил навстречу Аврелию низенький лысый человечек. Он точно отвечал описанию гробовщика, которое дала Помпония. — У нас тут есть всё, чтобы сделать незабываемым последнее путешествие дорогого усопшего. Позволь показать тебе наши лучшие катафалки…

Патриций хотел было возразить, но упрямый гробовщик продолжал:

— Может быть, предпочитаешь более строгие носилки? В таком случае окажем честь покойному, поместив его на прекрасную повозку в виде хижины или греческого храма!

— Мне нужна некая Филомена… — объяснил Аврелий.

— Наша лучшая плакальщица, непревзойдённая в конкламатио[82] и стенаниях! Вместе с ней можешь нанять группу плакальщиц, способных растрогать даже камни! У нас есть также отличные мимы, которые могут представить родным и друзьям подвиги покойного. Но садись, пожалуйста! — пригласил человечек, указывая Аврелию на стул в окружении алебастровых урн. — Нужно только заранее доставить нам маски предков, чтобы они тоже могли участвовать в похоронной процессии. Да, напомню тебе, что мы принимаем заказы и на будущее: лучше не полагаться на наследников и заранее позаботиться о собственных похоронах!

— По правде говоря, я совсем неплохо себя чувствую, — ответил патриций, радуясь, что не суеверен.

— Никогда ведь не знаешь… Какой-нибудь неожиданный несчастный случай… — настойчиво продолжал ловкий делец, и скептичный сенатор вдруг задумался только раз — один-единственный раз! — а не стоит ли всё же сделать жест от сглаза?

Через некоторое время он всё же добился, чтобы его проводили, наконец, к плакальщице, но гробовщик по-прежнему не сводил с него глаз в надежде заполучить заказ и искал на его ещё молодом лице приметы будущей скоропостижной кончины. И тогда Аврелий, слегка устыдившись, решил коснуться железного гвоздя, торчащего из похоронных носилок[83]. Ничего плохого, в конце концов, от этого не случится.

Филомена оказалась не такой старой, как представлялось: тёмный платок на голове, морщинистое лицо, маленькие хитрые глаза, и ко всему этому