Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
Аврелий согласился и начал рассекать верёвки острым стилетом, но когда занёс руку над узлом, связывавшим могучие руки раба, представил, как они сжимали прекрасную Камиллу.
— Чтобы разговаривать, руки не нужны! — вскричал он, отшвырнув стилет.
И подумал, что уж слишком жалкое удовлетворение доставляет ему эта история с Николаем.
XIX
ЗА ОДИННАДЦАТЬ ДНЕЙ ДО ДЕКАБРЬСКИХ КАЛЕНД
Если Николай действительно не писал третьего письма, оставалось мало возможностей определить убийцу.
Корвиний никогда не был знаком с молодым Элием и рекомендовал его в школу Арриания только из желания доставить удовольствие своему клиенту. Оттавий во время скандала ещё находился в Бруццио, так что теперь речь могла идти только о Камилле, Иренее и Панеции.
Аврелий решил начать с эфесянина. Как преподаватель Элия, тот знал его почерк. Он посещал восточные мистерии, разговаривал с Лучиллой незадолго до её смерти, и о чём они говорили, известно только с его слов.
Наконец, в день убийства он один долго находился в доме Арриания, поэтому спокойно мог отравить вино.
Но вот мотив такого поступка выглядел малоубедительным. Трудно поверить, чтобы столь умный человек, каким казался Панеций, решился на убийство только из желания отомстить за старую обиду девушке, посмеявшейся над ним, и старому учителю, готовому взять на его должность Оттавия.
Если только…
Аррианий был достаточно известным человеком, и его смерть должна была привлечь внимание. Несомненно, рано или поздно всплыла бы история с ядом. Но какой-нибудь страж вряд ли стал бы изучать, кроме чаши, ещё и пробку от кувшина. Это маловероятно, заключил Аврелий. Он просто арестовал бы первого же подозреваемого, то есть Оттавия, молодого наследника, с которым, как слышали рабы, Аррианий крепко ссорился во время ужина.
А Панеций, если судебный процесс по делу об отцеубийстве устранит этого двуличного Оттавия, отнявшего у него любовь Лучиллы и ритора, сможет снова занять своё место, которое, как он считал, полагалось ему по праву.
Вот о чём думал Аврелий, направляясь от Кол-линских ворот к дому эфесянина недалеко от Соляной дороги, в том уголке Рима, который ещё оставался сельской местностью.
Грязная улочка вела к нескольким неказистым строениям, каких давно уже не возводили в центре, где из-за высоких налогов на землю только очень богатые люди могли позволить себе обширные домусы.
Здесь же, на окраине, высилась городская стена, возведённая Сервием Туллием, последним властителем, к которому хорошо относились квириты, прежде чем навсегда изгнали царей и стёрли из памяти их имена.
По ту сторону мощного укрепления тянулись бескрайние сады Саллюстия[80], принадлежащие императорской семье, которая с каждым годом присоединяла всё новые земли и виллы. Теперь дорога простирались уже до самого холма Пин-чо. Здесь ещё витали запахи леса, но оживлённое движение повозок и телег, гружённых товарами, напоминало путешественнику, что за монументальными воротами находится самая большая во всём известном мире метрополия.
Это было сумбурное, хаотичное поистине вавилонское скопление строений, которое жители никогда не называли Римом, а только Городом, исключительно Городом, а всё остальное вокруг и вообще на земном шаре считали провинцией, периферией, предместьем…
Панеций, удалившись от кипучей жизни улиц и площадей, выбрал для жизни этот пока ещё сельский уголок, от которого вскоре ничего не останется из-за неудержимого разрастания Города.
Поселившись здесь, вдали от толпы и шума, эфесянин, очевидно, смирился с тем, что каждое утро приходилось проделывать нелёгкий путь к театру Марцелла, почти в центре Рима.
Аврелий оставил паланкин возле Коллинских ворот и пешком двинулся дальше по тенистой улочке, по обе стороны которой тянулись густые лавровые изгороди. Вскоре он остановился, желая снаружи рассмотреть скромное жилище Панеция: небольшой атриум, три или четыре комнаты, таблинум, наверное, скромная столовая.
И, конечно, задний двор, где трудились домашние рабы. Должно быть, их у Панеция было немного, и они, надо полагать, занимались менее смехотворным делом, чем сопровождение хозяина повсюду.
Из внутреннего дворика и в самом деле доносились какие-то неопределённые звуки, скорее всего, там кипятили бельё в большом котле или отбеливали его, замачивая в щёлоке.
Подойдя к ближайшей двери, Аврелий на минуту остановился, задумавшись: как бы повести разговор так, чтобы Панеций выдал себя? Письмо с угрозами казалось патрицию недостаточно весомым доказательством жестокого убийства…
Пока он стоял в нерешительности, дверь распахнулась и из неё вышла женщина в элегантном фиолетовом плаще и с густой вуалью на лице. Узнать её Аврелию не удалось, но показалась знакомой походка и скромное изящество, которым он уже любовался когда-то.
«Камилла? Неужели она?» — заволновался сенатор, быстро укрывшись за изгородью. Взглянув на небо, он понял, что солнце взошло лишь недавно. Но что она делала в доме учителя в такой ранний утренний час? Скорее всего, провела у него ночь…
Женщина как раз проходила мимо кустарника. Патриций услышал быстрые шаги, скрип сандалий и попытался рассмотреть её, но густые вечнозелёные листья лавра мешали сделать это.
Он подождал немного, не решаясь оставить укрытие и обнаружить себя, а когда снова посмотрел на дорогу, то увидел там лишь двух маленьких девочек, возвращавшихся с огорода с корзинками зелени. Так что оставалось дождаться, когда таинственная незнакомка пройдёт на главную улицу, возможно, тогда удастся рассмотреть её в толпе.
Выйдя из своего укрытия, Аврелий увидел, что женщина с вуалью уже дошла до перекрёстка, и, не желая упустить её, поспешил следом, проклиная Кастора, который надел ему на ноги ужасно неудобные калцеусы — сенаторские сапоги, вместо пары лёгких открытых сандалий.
Уже на Соляной дороге патриций случайно задел двух облачённых в тоги пожилых людей, которые осыпали его оскорблениями. Не обращая внимания на их недовольство, он поспешил на главную улицу.
В порванной тунике, обливающийся потом Аврелий с волнением рассматривал пассажиров в повозках и лёгких колясках, которыми сами правили отважнейшие матроны. Увы, нигде не было видно никого, кто хотя бы отдалённо походил на женщину с вуалью.
Рассматривать телеги — только время терять, вдруг понял патриций, ведь в Риме запрещён проезд любому гужевому транспорту, значит, чтобы вернуться в город, таинственная матрона должна воспользоваться паланкином.
Аврелий посмотрел в ту сторону, где стояли закрытые паланкины, между оглоблями которых дремали носильщики в ожидании клиентов. Среди их серых туник нетрудно будет заметить фиолетовый плащ…
Рядом со стоянкой паланкинов находился ветхий лоток с варёными бобами — горсть за половину acca. Аврелий купил мешочек бобов и остановился в ожидании женщины. Ждать пришлось недолго.
Взмах белой руки, отблеск яркой ткани, носильщики вскакивают, фигура в фиолетовом плаще быстро садится в паланкин,
