Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— Ох, но это вовсе не Бес! — поспешила объяснить неразумная девушка, сразу же попав в ловушку. — Это оберег Великой Матери. Один кастрированный жрец богини Кибелы объяснил мне, что её уже тысячи лет изображают с такими огромными грудями и животом, как у беременных женщин. Ведь она отвечает за плодородие земли и всех женщин.
— Значит, это всё-таки сделала ты. А зачем? Дай-ка я угадаю… Спорю, что ты боялась старухи, а мёртвой ещё больше, чем живой, — предположил патриций.
Наннион сглотнула, вытаращила глаза и в отчаянии затараторила:
— Хозяин велел мне весь день оставаться рядом и следить за ней, потому что старуха была уже не в себе. Но она всякий раз, как только замечала, что смотрю на неё, сердито прогоняла меня и называла шпионкой. «Уходи отсюда! — орала она. — Иначе, когда умру, приду и оторву тебе ноги!» Можешь себе представить, как я испугалась. А потом я раздобыла вот этот талисман.
— Наверное, он очень сильный, — заметил Аврелий, подыграв ей.
— Конечно. Он был окроплён жертвенной кровью, а потом его трижды пронесли над священным пламенем богини. Жрец советовал всегда держать его при себе, пока старуха жива, а потом, когда умрёт, подложить к ней. Тогда её призрак не сможет меня мучить.
— Вот как? Интересно, и сколько же тебе пришлось заплатить за него? — спросил Аврелий, который уже побеседовал об этом с одним из священнослужителей Кибелы.
Кастрированный священник сразу узнал грубый амулет, найденный в постели Испуллы, и признал, что его можно было купить в храме за десять сестерциев. А увидев восковую куклу с воткнутой в сердце иглой, он ужаснулся:
— Колдуньи, почитательницы богов Аида, злейшие враги Великой Богини, — прокаркал он, необычайно обиженный, — потому что служат мрачным силам смерти, а Великая Мать — это возрождение жизни…
— Денег у меня не было, но я хитрая! Я попросила дать амулет в обмен на… — заговорила девушка и вдруг, что называется, прикусила язык.
Аврелий с насмешкой посмотрел на неё, и Наннион задрожала.
— На нефритовую брошь? — продолжил патриций с мрачным видом. — Среди драгоценностей Лучиллы как раз не хватало такой.
Служанка в ужасе захныкала:
— Хозяйка не раз говорила, что со временем подарит её мне, и когда она умерла, я подумала, что в Эребе ей уже ничего не нужно, вот и взяла…
Честный Парис нахмурился.
— Это нехороший поступок, — серьёзно произнёс он, — но наш хозяин очень снисходительный и на этот раз не накажет тебя, — заключил он, одной фразой свершив и суд, и отпущение греха.
— А об этом что-нибудь знаешь? — спросил Аврелий, решив показать ей и восковую куклу с пронзённым сердцем.
— Святая Артемида! Это же чёрное колдовство Фессалии, — заскулила служанка. — Это не амулет, это сглаз, порча! Выбрось её, выбрось скорее! — завопила она во весь голос. И кричала ещё долго, словно курица, за которой гонится лиса, пока Парис не позаботился увести её, заботливо поддерживая.
Ну, ладно, история с идолом Великой Матери нашла простое объяснение. Хотя ещё оставалась история восковой куклы. Патриций, смирившись, вздохнул. Продолжая в том же духе, он станет знатоком восточных обрядов и колдовских ритуалов. Именно он, не верящий даже в безмятежных и безобидных олимпийских богов…
Что ж, теперь нужно освободиться от всех этих нездоровых вымыслов и заняться более серьёзными вещами — письмами с угрозами. Это единственный путь, который может привести к убийце.
Между тем из Нуманы, прибыл, наконец, ответ, которого Аврелий ожидал. Как он и предполагал, один из членов семьи Элиев никогда не покидал столицу. Патриций повертел в руках послание, которое принёс почтовый голубь.
Теперь он знал, чья рука написала эти загадочные письма. Человек, сочинивший их, ненавидел Арриания настолько, что угрожал ему смертью. И Аррианий был убит.
— Это он? — спросил Аврелий вошедшего Кастора, а следом за ним нубийцы втолкнули в комнату связанного человека.
— Забрать его оказалось немного легче, чем мы думали, господин. Корвиний и не пытался возражать. Более того, казалось, был счастлив, что уводим его. А вот притащить его сюда стоило немалого труда, — сказал вольноотпущенник, толкая вперёд огромного пленника.
Николай был мрачен, словно бог подземного мира, и верёвки, что стягивали его бицепсы, казалось, лопнут от напряжения могучих мускулов.
— Оставьте нас одних, — велел Аврелий. Грек насторожился: ведь это он раздобыл улики, которые привели к аресту, и теперь совершенно не собирался в самый интересный момент оказаться в стороне от расследования.
— Выйди и ты! — настойчиво потребовал хозяин.
— Я не могу оставить тебя одного с этой горой плоти, — ответил вольноотпущенник. — К тому же ведь сейчас речь пойдёт о разных хитростях, обманах и мошенничествах, а кто лучше меня разбирается во всём этом!
— Молодец, Кастор, отправляйся сейчас же к кормилице Квартиллы и доложи мне, хорошо ли она выполняет свои обязанности, — приказал Аврелий и закрыл дверь перед носом секретаря прежде, чем тот смог возразить.
И уже через минуту, убедившись, что никто не подслушивает, сенатор обратился к мрачному меняле:
— Ну, вот мы и встретились, Николай. Или предпочитаешь, чтобы я называл тебя Элием, как твоего брата?
— Я уже давно утратил право называть себя именем моего клана, — твёрдо ответил мужчина.
— Да, это так, — согласился Аврелий. — А точнее, с тех пор, как остался в Риме, продав себя в рабство, а твоя семья уехала в Нуману после того скандала.
Николай равнодушно посмотрел на него и ничего не ответил.
— Тебе нетрудно было подделать почерк брата, — продолжал патриций. — Возможно, воспользовался школьными упражнениями Элия. Я заметил, что письма, полученные Аррианием, слегка запачканы, как если бы кто-то скопировал их с восковой дощечки, какую используют в школе.
Раб не отрицал.
— Ты без ведома Корвиния передавал ауресы Кириллу, чтобы ловкий плут облегчал вес монет. И, должно быть, скопил немалую сумму, дожидаясь удобного случая, чтобы отомстить… Убил бы только ритора, я ещё мог бы понять, но ведь совсем уж подло — сводить счёты с невинной девушкой! Что-нибудь скажешь в свою защиту?
— А что толку? — ответил меняла. — В Риме даже свободный гражданин не добьётся справедливости в споре с теми, у кого есть деньги и высокие покровители, что же говорить о рабе.
— Но ведь ты раб лишь потому, что сам пожелал им стать, не забывай об этом. Рабство — не вина человека, не знак физической или умственной неполноценности, а всего лишь дурная шутка злой судьбы. С тобой, однако, всё совсем по-другому: как можно сочувствовать человеку, который, получив от богов бесценный дар родиться римским гражданином, отказывается от него, продаваясь за горстку монет? — с презрением проговорил Аврелий.
— Свобода
