Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
Обыск в доме Арриания принёс хорошие плоды. Иппаркию достаточно было только сунуть нос в винный кувшин, как он сразу определил, что в нём содержалось ядовитое вещество.
Даже спокойное выражение на лице покойного лишь сильнее подтвердило подозрения врача: голубой горный цветок, который жители долины называли аконитом или волчьим корнем, использовали как снотворное и успокоительное средство. Но стоило чуть-чуть увеличить дозу, как он отправлял человека в Аид.
К тому же, если внимательно осмотреть пробку кувшина в лупу, то можно было увидеть на ней крохотные искусственные отверстия, которые кто-то, не желая ломать печать, просверлил. Аврелий попробовал сделать то же самое с другим кувшином, запечатанным воском, и постепенно, запасшись большим терпением, сумел ввести в герметично закупоренный сосуд постороннюю жидкость.
Оттавий, следовательно, был не единственным, кто мог отравить вино, потому что кувшин был приобретён три дня назад, и за это время кто угодно мог добавить туда яд. К сожалению, за этот короткий промежуток времени в доме Арриания побывало немало людей: Камилла, Корвиний, Николай и даже Панеций, долго остававшийся в таблинуме, где приводил в порядок школьные документы, чтобы передать их новому директору…
Нельзя было, конечно, исключить и самого Оттавия, жившего под одной крышей с жертвой.
Так что расследование только ещё начиналось. Теперь патриций мог обследовать любой угол в доме Арриания. Он воспользовался отсутствием нового хозяина и тщательно осмотрел комнату Лучиллы, долго изучая содержимое небольшого ларца, который до этого уже не менее внимательно обследовала Помпония.
Среди тысячи разных пустяковых безделушек он вдруг обнаружил пустой футляр от папирусного свитка. Может, в нём лежало то самое тайное нравственное завещание, которое, как объяснила девушка, она написала некоторое время тому назад?
На всякий случай Аврелий захватил с собой футляр, спрятав его в складках тоги. А потом заметил в углублении в стене, служившем полкой, старинный текст Сульпиции[79], который, судя по тому, как обветшал папирус, не единожды перечитывали.
Выходит, в уединении, в своей комнате, Лучилла, серьёзнейшим образом занимавшаяся математикой, получала удовольствие от любовной лирики, к тому же женской, и, может быть, предположил сенатор, в этом футляре с потёртой тканью лежала книга стихов, а не завещание…
Тем временем Иппаркий внимательно исследовал труп Арриания. Он самым тщательным образом осмотрел всё, не пропустив ни малейшей детали: ни внутреннюю сторону век, ни самые потаённые отверстия.
Старательно изучив все части тела, Иппаркий в конце концов покинул дом, унося тяжёлый кошель, сожалея только о том, что не мог препарировать труп, как это обычно делали его коллеги в Александрии.
Вскоре после этого Аврелий поручил тело либитинариям. Да, Филомену они знали очень хорошо, она работала в похоронной конторе, что за Каленскими воротами, но омыть Арриания не придёт, потому что занимается только женскими трупами. А в случае с мужчинами это делают мужчины. Нет, никто не мог так умело — на благо родственникам — стереть с лица покойных ужас самой смерти.
Но была и другая, поистине неоценимая и весьма востребованная услуга, которую чаще всего оказывала Филомена, — она умела молчать о том, что видела…
Патриций, хоть и усомнился в хвалебном описании знаменитой плакальщицы, в который уже раз пообещал себе допросить её. Если она поможет установить, когда именно умерла Лучилла, то, возможно, это позволит разрешить загадку, которая становилась слишком сложной.
На этот раз расследование останавливалось не из-за недостатка улик, а, напротив, из-за их избытка. Следовало освободиться от всех ложных свидетельских показаний и доказательств, сбивавших с толку, таких как несбывшиеся устремления, эротические мечтания, безответная любовь, банковские обманы, письма с угрозами, волшебные амулеты…
Он просмотрел три письма от Элия, которые отдал ему Оттавий, потом обратил внимание на талисманы. Надо начинать с них.
Парис отсутствовал, выполняя одно его поручение, и, очевидно, скоро вернётся… И тут Аврелий услышал доносящийся из атриума какой-то кудахтающий голос. Кастор, ухаживавший в эту минуту за новой смотрительницей сенаторского гардероба, сразу узнал его и, невероятно встревожившись, поспешил посмотреть из-за портьеры.
— Боги Олимпа! Это она! Уже некоторое время я только и делаю, что придумываю разные предлоги, лишь бы не встречаться с ней… Можно узнать, что, по милости Зевса, Наннион делает в нашем доме? — с волнением спросил он Аврелия.
— Живёт здесь. Я велел Парису купить её. У Оттавия дела идут неважно, и он рад избавиться от лишней служанки.
— Но ты не можешь держать её тут, господин, она сделает мою жизнь невыносимой! — в смятении вскричал грек.
— Мы обещали ей, Кастор, помнишь? Ну, успокойся, иди и позови девушку сюда. Мне нужно кое о чём расспросить её.
— Ни за что! Скажи ей лучше, что редко видишь меня, потому что дал невероятно сложное поручение, а я ускользну с другой стороны дома! — и вольноотпущенник исчез.
Через минуту управляющий ввёл Наннион, служанку Лучиллы. И странное дело, Парис не чихал, не сотрясался от жутких приступов кашля, пропала даже неизменная капелька на кончике носа, и, что было уж совсем невероятно, он улыбался!
— Я привёл девушку, господин, — радостно сообщил он, осторожно отодвигая портьеру та-блинума. — Входи, дорогая, — пригласил он её с таким же почтением, с каким этот строгий блюститель классического этикета обращался к высоким аристократам.
Наннион, как всегда неловкая, споткнулась на пороге и сразу же направилась к шаткому стулу, подарку Помпонии.
— Нельзя сидеть в присутствии хозяина, малышка, пока он не разрешит тебе, — мягко предупредил её управляющий.
Аврелий вскинул бровь, не веря своим ушам. Многие граждане и не самого низкого сословия не раз получали от Париса строгие замечания только за то, что прислонялись к стене в присутствии сенатора…
Девушка сразила его, в этом не было никакого сомнения. И, наверное, Кастор решит свою проблему гораздо быстрее, чем думает!
— Разрешаю. Садись, — неосторожно предложил патриций.
Наннион так плюхнулась на хрупкий стул, что его тоненькие ножки подкосились, и она вместе с ним рухнула на пол, а драгоценное розовое дерево разлетелось на куски.
— Ох, мне очень жаль, — проговорила перепугавшаяся служанка. — Слава богу, это какой-то совсем уж неказистый стул и, наверное, стоил недорого…
— Ничего страшного, дорогая. За пару лет работы и за приличные деньги резчики Родоса, несомненно, создадут другой такой же, — успокоил её Аврелий, знаком велев Парису помочь неловкой служанке подняться, и принялся молча рассматривать её, чтобы внушить ей священный трепет. Наннион в смущении огляделась и тут же нашла безмолвную поддержку в восхищённом взгляде управляющего.
— Наннион, я должен задать тебе крайне серьёзный вопрос, — нахмурившись, произнёс, наконец, сенатор. — Для чего ты спрятала амулет Беса в постели Испуллы
