Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
Кармиана закричала как безумная, когда поняла, что он собирается с ним сделать, и Афродизии пришлось удерживать её изо всех сил, пока она металась в отчаянии, едва не сходя от горя с ума. Аврелий взглянул на них, молча вышел из дома и решительно направился следом за Сарпедонием в ночной мрак.
Тот торопливо шагал к подножию Эсквилинско-го холма. В этой части города не было освещения, и даже строений становилось всё меньше — эти невозделанные земли богачи превратили в места для приятных прогулок с друзьями и красивыми матронами.
Каким далёким показался теперь этот мир — его мир — сенатору Публию Аврелию Стацию…
Вдруг он с тревогой всмотрелся во тьму: задумавшись, он потерял из виду Сарпедония и, растерявшись, стал оглядываться.
Он думал напасть на него у навозной кучи прежде, чем тот оставит там ребёнка, но сейчас решил, что, как только найдёт, сразу же, не теряя времени, расправится с негодяем, иначе опять упустит, — где уж тут думать об осторожности.
— Вот он! — сказал он себе, заметив наконец тень, и все его мускулы напряглись, как у ночного хищника, готовящегося напасть на жертву.
Прыжок — и вот он уже на нём. Резкий удар в шею, и Сарпедоний валится на землю. Аврелий с волнением обшаривает его, ищет ребёнка и вдруг понимает, что того нет! В те немногие мгновения, когда он потерял его из виду, этот изверг успел избавиться от свёртка!
Сарпедоний приподнялся и изготовился к нападению. Гнев, а не разум руководили патрицием в эту минуту, и что проку было от долгих лет изучения мудрых книг, призывавших владеть эмоциями. Его крепко сжатые кулаки наносили удар за ударом, превращая лицо противника в кровавое месиво. Затем Аврелий схватил врага за горло, а коленями со всей силы надавил на согнутые локти, пока не услышал отвратительный хруст костей. Сарпедоний заорал как безумный, взмолился Гефесту и всем богам Аида, готовым принять его.
Аврелий бросил негодяя и скорее кинулся к навозной куче в надежде оказаться там раньше, чем ночной холод и стаи голодных крыс успеют расправиться с младенцем. В ночной темноте он стал на ощупь копаться в грязи и вскоре обнаружил два окоченевших тельца: нескольких часов хватило, чтобы погасить жизнь несчастных детей какой-нибудь жалкой проститутки или, может, какой-то матроны, слишком занятой, чтобы воспитывать ещё одного отпрыска.
После долгих и безуспешных поисков патриций в отчаянии опустился на землю, обхватив голову руками. Всё оказалось напрасно… Но нет! Он вдруг услышал детский плач, донёсшийся откуда-то слева. Он вскочил и бросился на звук: ребёнок Карми-аны лежал в куче мусора ещё живой!
XX
ЗА ВОСЕМЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД
— Кастор! Проснись, проклятый соня! — закричал сенатор, влетая в комнату к своему секретарю.
В ответ раздался писклявый возглас, и в коридор, словно мышка от кошки, шмыгнула перепуганная Туция.
— Воры! — во всё горло заорал Кастор, увидев страшного обликом незнакомца.
— Замолчи, придурок. Это я, Аврелий!
— Нундины только начались, выходит, ты должен мне золотой! — мгновенно вспомнил грек, просыпаясь. — Эй, а это ещё что такое?
Вот уже двадцать лет, как в домусе никто не слышал плача новорождённого. Секретарь в изумлении посмотрел на морщинистое лицо младенца и воскликнул:
— Быстро! Нужно согреть его, пока не умер от холода!
Через минуту весь дом пришёл в невероятное движение: служанки по очереди укачивали ребёнка, поили козьим молоком, пели колыбельные, обтирали влажным полотенцем, отмывая кровь роженицы и нечистоты свалки.
И только убедившись, что младенец в безопасности — в заботливых женских руках, Аврелий вышел из полутьмы на свет факела.
— О Плутон и все боги подземного царства, во что ты превратился! — в невероятном изумлении воскликнул Кастор.
Взяв светильник, Аврелий подошёл к большому медному зеркалу и посмотрелся в него. Красноватая поверхность отразила заросшее щетиной лицо бездомного с грязными волосами, глубоким шрамом на губе и безумным взглядом.
«Я дома…» — единственное, что он подумал, и рухнул на постель.
Сенатор спал всю оставшуюся ночь и всё утро. Потом провёл целый час в судаториуме[70], наслаждаясь горячим паром, с шипением поднимавшимся от камней, которые слуги поливали водой. Затем долго лежал в тёплой ванне, и банщики несколько раз осыпали его песком, соскребая тот стригалём[71] вместе с грязью и сажей, скопившимися за время пребывания в этой поистине адской котельной.
Сияя чистотой, посвежевший Аврелий улёгся, наконец, на триклиний, откинувшись на мягкие подушки, и приказал подавать ужин.
— Устрицы с Лукринского озера, — возвестил главный повар Ортензий, впуская рабов-триклинариев с подносами морепродуктов. — Их только что доставили из Кампании! А также свиные отбивные с укропом, печень откормленной финиками утки, жаркое с луком в винном соусе.
Патриций растерянно осмотрелся, медленно, растягивая удовольствие, жуя жирную устрицу. Здесь, в гостиной, расписанной фресками с изображениями Венеры и Марса, под тёплым одеялом, рядом с полным блюдом свежайших устриц, мрачный притон Сарпедония представился ему каким-то далёким, немыслимым кошмаром.
Однако хватило блеснувшего лезвия ножа, которым Теренций церемонно нарезал жаркое, как он снова вернулся к жестокой реальности: игра не закончена, убийца свободно, как ни в чём не бывало разгуливает по улицам Рима, готовый разить невинных жертв снова и снова…
На следующую ночь никому не удалось уснуть: маленький Публий плакал до самого утра, и не помогали ни керамический сосуд с соской, полный козьего молока, ни погремушки из слоновой кости, которыми служанки пытались развлечь его.
— Это хороший знак, значит, здоров. Однако ему нужна мать, — заключил врачеватель Иппар-кий, внимательно осмотрев ребёнка.
Уже под вечер Аврелий уложил измученного младенца на подушку из лебяжьего пуха и поместил в большую ивовую корзинку вместе с соской, погремушками, а также множеством пелёнок из мягкой шерсти и белоснежного льна. Добавил кусок грязной ткани, в которую тот был завёрнут после рождения, и, наконец, спрятал под подушку мешочек с тысячей сестерциев и золотую буллу, какую носили только римские дети, рождённые свободными.
Потом надел старую тунику, поношенный плащ, открытые сандалии, и в таком виде — снова с кольцом на шее — вызвал носильщиков.
Нубийцы быстрым шагом направились со своим странным грузом в Субуру: в роскошном паланкине с закрытыми занавесками ехали новорождённый и его необычный провожатый — аристократ с виду, но с рабским кольцом на шее.
Аврелий приказал остановиться поодаль и стал из-за угла наблюдать за
