Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
Патриций блуждал между шкафами, заполненными пергаментными свитками, и украдкой посматривал на людей, склонившихся над развёрнутыми на больших деревянных столах папирусными рулонами.
Обеспокоенный смотритель библиотеки неустанно следовал за ним, ни на минуту не упуская из виду. Не раз уже случалось, что после визита такого вот хлыща исчезал какой-нибудь драгоценный манускрипт.
Устав наблюдать за патрицием, недоверчивый библиотекарь решил, наконец, вмешаться и подошёл к нему.
— Ты уже довольно давно ходишь тут взад и вперёд. Можно узнать, что ищешь? — не слишком учтиво обратился он к нему.
— Мне нужно… — неуверенно заговорил Аврелий, отыскивая в памяти какое-нибудь подходящее название. — «Оды» Баккилида[58], — воскликнул он, наконец, не сомневаясь, что во всём Риме их найдётся не более десяти экземпляров.
Служитель с подозрением посмотрел на него и, прежде чем удалиться, знаком велел своему помощнику заменить его и наблюдать за подозрительным посетителем.
Патриций ускорил свои поиски, которые затруднялись тем, что большинство читателей сидело к нему спиной, и чтобы взглянуть им в лицо, нужно было бы подняться на деревянный балкон, где стоял на страже помощник цербера, который точно не пустит его туда.
Со своего места в конце зала Аврелий видел только колпаки, капюшоны и бритые затылки, которые мало о чём говорили, к тому же злой и чересчур сведущий библиотекарь уже возвратился, держа в руках один из редчайших экземпляров Баккилида.
Патриций притворился, будто споткнулся, и в неловкой попытке удержать равновесие опёрся на ближайший свиток, задев кучу других, лежавших на столе.
— Осторожно, этот папирус Теофраста очень хрупкий! — вскричал цербер, устремляясь к нему, но рулоны уже рассыпались, причём с таким шумом, что примерно тридцать читательских голов сразу же повернулись в одну сторону.
— Извините… — пробормотал сенатор с испуганным видом и в тайне радуясь, что человек, которого он искал, оказался во втором ряду.
— Спорю, что ты сделал это нарочно! — с презрением прорычал служитель, размахивая рулоном. — И после этого я должен доверить такому неуклюжему типу, как ты, редчайшее издание Баккилида?
— Спасибо, но мне он больше не нужен, — смиренно произнёс патриций, спешно направляясь к тому столу, за которым увидел Панеция.
— Такой деревенщине здесь вообще делать нечего, даже входить сюда незачем! — возмутился взбешённый цербер, пока двое читателей покидали читальный зал.
— Какая удача встретить тебя тут! — воскликнул Аврелий, опускаясь рядом с учителем грамматики на мраморную скамью в вестибюле.
— Удача? — переспросил эфесянин и улыбнулся, давая понять, что нисколько не верит в случайность этой встречи.
— Я думал ты в школе, — солгал сенатор.
— Теперь я редко там бываю, — ответил Панеций. — Отныне кто-то другой будет руководить ею, и мне лучше не вмешиваться.
— Оттавий слишком молод, чтобы самому со всем справиться. Твой опыт, конечно, был бы ему полезен.
— У нас слишком разные взгляды на обучение. Я начинаю думать, что, пожалуй, он прав, утверждая, будто я застрял в прошлом и не гожусь для новой школы. Нынешние учителя — нередко случайные люди, которые обязаны своему положению только щедрости некоторых политиков. А учеников, в свою очередь, похоже, только и заботит, что модная капса и красивое стило… Школа нынче уже готова принимать людей, которые не умеют отличить альфу от теты[59]. Как бы то ни было, теперь уже не приходится ничему удивляться. Да и можно ли говорить о серьёзном обучении, если никто не выделяет действительно способных учеников?
— Понимаю твою растерянность, Панеций. И всё же спрос на образование сегодня велик как никогда. Столько людей уже научились читать и писать: слуги, рабы, простые горожане, ремесленники и даже проститутки!
— Однако уровень их познаний крайне низок. И только те, у кого есть деньги, чтобы оплатить частных педагогов, могут подняться до определённых высот. И потому продолжает существовать неравенство, не то неравенство, которое определяется заслугами, а то, которое зависит только от денег. Прежде, если ты в чём-то преуспевал, то мог добиться уважения, даже не имея особых средств…
— Но даже тогда это же удавалось очень немногим! — возразил патриций.
— Когда я приехал из Эфеса, — продолжал Панеций, — я был ревнителем образования и горел святым желанием передать другим свои знания. Я отдал душу и тело школе Арриания, годами жертвовал собой, ставил работу превыше всего, даже собственного достоинства, чего бы оно ни стоило. И теперь я остался у разбитого корыта.
Сенатор слушал Панеция, стараясь понять его, и всё же про себя полагал, что подход эфеся-нина слишком узок. Римом больше не управляла небольшая горстка образованных аристократов, теперь власть принадлежала Цезарю, для которого все граждане были равны. А все, кто относился к классу всадников — торговцы, банкиры, предприниматели, — сейчас имели такое же влияние, что и аристократы из сенаторского сословия.
Закончились времена, когда героические примеры Муция Сцеволы и Горация Кокли-та воодушевляли воинов настолько, что те заставляли врага отступать. А чтобы вооружать их и содержать легионы, нужны были деньги, деньги и ещё раз деньги, и тогда стали появляться новые классы, которые умели их зарабатывать…
И можно ли в таком случае рассчитывать, что культура останется привилегией узкого круга? Конечно, строгому учителю было нелегко уступить место новым, энергичным людям, которые смело приобретали должности и почести за звонкие сестерции… и уж совсем трудно было принять то, что его отталкивают ради Оттавия, который, по его мнению, был низкого происхождения и намного моложе него!
— Я потратил жизнь на какие-то фантомы и призраки, — произнёс вольноотпущенник, о чём-то задумавшись. — Я перестал жить настоящей жизнью, а воспринимал её только через книги. Я видел окружавший меня мир только через литературу, и страсти представлялись мне далёкими, подобно тому, как в зимнюю бурю радуешься дома теплу у горячей жаровни. Я не замечал волнений, я лишь читал о них…
Патриций кивнул: ему знакома эта тонкая отрава пергаментных свитков, опасное искушение, которому он и сам порой поддавался, когда создавал свою жизнь по образу, подсказанному литературой.
— Потом я обнаружил, что книг недостаточно, — продолжал Панеций, — но к тому времени я уже утратил почти всё, даже способность презирать. Теперь чувствую себя неудачником и спрашиваю себя, а какой смысл во всей этой моей учёности…
— Неудачником? Я не сказал бы: ты образованный, уважаемый, состоятельный человек…
— Я завидую беднякам, безграмотным, всем, кто умеет сам радоваться и страдать, а не читать о том, как это делают другие! Мне хотелось бы ощущать такую же веру, как те простые женщины, что обнимают камень Великой Матери: сама по себе наша философия не способна дать нам никаких ответов!
— Культ богов — это всего лишь лекарство для утешения невежественного плебса, — с
