Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— Да-да! — охотно подтвердила Наннион.
— Тогда помню, — продолжал Македоний. — Она искала какие-то старинные амулеты, и Рустикий посоветовал ей прийти через несколько дней, потому что речь шла о какой-то редкости, которую очень трудно достать. Понимаете, надо же было дать время шурину, чтобы он изготовил эту вещь как следует… И в самом деле, та девушка осталась очень довольна и, глазом не моргнув, выложила деньги.
— Ты хочешь сказать, что Лучилла приезжала сюда дважды? — спросил Аврелий.
— Да, но первый раз её сопровождала другая служанка: я хорошо запомнил, потому что она попросила меня найти ей место в телеге, которая уезжала из города. Обычно непросто найти такое место, но в этом случае возчики едва ли не поссорились, желая подвезти её, уж очень красивая была девушка, высокая, стройная, рыжеволосая…
— Точно, это Дорида! — воскликнула Наннион, и Аврелий понял, что долгие поиски оказались не напрасными.
Спустя какое-то время вся компания вернулась в дом Аврелия на Виминальском холме…
— Хозяин, это ещё не всё, ты только послушай! — сказал Кастор, поспешив к патрицию, как только соскочил с переносного стула Македония, чудесным образом оставшись целым и невредимым.
— Когда вы уехали, я задержался ненадолго, желая поболтать со стариком. Не скрою, эта затея с переносными стульями мне понравилась, и если бы я мог рассчитывать на хороший процент, то согласился бы финансировать её. Очень многие путешественники прибывают в Рим уставшими после долгой дороги, и следовать дальше по городу пешком у них уже нет сил, нет и денег, чтобы нанять носилки. И если собрать тридцать таких стульев и шестьдесят мужчин, то можно было бы организовать превосходное предприятие…
— Так чего же ты ждёшь? Денег у тебя сколько угодно! — воскликнул Аврелий, прекрасно зная, что грек, многие годы получая чаевые и надувая кого-нибудь, скопил так много, что мог бы вступить в сословие всадников.
— Стоп-стоп! Никогда не следует торопиться с вложением денег. Я не хочу кончить так же, как этот Македоний! У него тоже имелись кое-какие сбережения, а сейчас… Два крепких парня, что принесли меня сюда на своих плечах, это его сыновья. До прошлого года они служили моряками, ходили под парусом по всему Деванту. Заработав кое-что, несколько месяцев назад парни решили вернуться в Рим и открыть вместе с отцом небольшое дело. Но денег оказалось недостаточно, они обратились в банк…
— Что ты говоришь! — воскликнул Аврелий.
— Увы, но это так. А поскольку люди они скромные, все двери перед ними оказались закрыты, и они попали в лапы банкира Корвиния. За кредит с баснословным процентом бедному старику пришлось отдать в виде залога свой дом и небольшой колумбарий, где похоронена жена.
— Могу себе представить, чем дело кончилось: по истечении срока Македоний не смог возвратить полученные деньги, и ему пришлось попросить новую ссуду, чтобы покрыть проценты…
— Ну да, так он залез в долги по самые уши, потеряв дом, могилу и сбережения детей. Теперь все трое спят в носилках, которые им оставляют на сохранение, — заключил Кастор.
«Вот проклятый ростовщик! Знать бы только, как прищучить его!» — Аврелий на минутку задумался о том, в какой мере его желание разоблачить Корвиния вызвано врождённым чувством справедливости, а в какой — мелочной надеждой увидеть, как гордая Камилла умоляет его о помощи.
Нужно поинтересоваться финансовым положением Арриания, решил он наконец, заглушив остатки совести. Надо узнать, кому принадлежат дом и школа. Кто-то говорил, будто Корвиний доставил неприятности своему собственному зятю, но тот не захотел обвинять его в этом…
Или, может быть, это Лучилла обнаружила какой-то непорядок в счетах отца. По словам Иренеи, девушка обладала исключительными математическими способностями и, наверное, в том, что касалось денег, была внимательнее отца…
— Хозяин, тебе послание! — хриплым голосом доложил в этот момент Парис. Глаза блестят, из носа капает, управляющий с трудом протиснулся в дверной проём из-за трёх шерстяных туник, надетых одна на другую, что делало его похожим на медведя, вылезшего из берлоги после зимней спячки.
С трудом шевелясь в своей многослойной одежде, управляющий вручил Аврелию письмо и запечатанный пакет.
Нервное нетерпение, с каким патриций сорвал восковую печать с пергамента, не укрылось от Кастора: ясно, что хозяин ожидает послание от Камиллы.
Разочарованный, Публий Аврелий протянул ему лист.
«Испулла Камиллина сенатору Публию Аврелию Стацию.
Из уважения, какое питаешь к моему почтенному возрасту, прошу тебя сохранить в надёжном месте этот пакет. Вале!»
— Одни люди, желая расположить к себе красивую женщину, начинают с того, что завоёвывают доверие её детей, а ты, похоже, решил начать с бабушки! — посмеялся над ним Кастор.
— Возможно, Испулла узнала что-то очень нехорошее об одном из членов своей семьи. Я убеждён, что у всех Аррианиев имеется какой-то секрет, — проворчал патриций, ощупывая пакет в надежде понять, не вскрывая, что в нём может быть. — Так или иначе, нужно отыскать Лориду, служанку Камиллы, и того ученика, о котором говорила Помпония. Смажь-ка колёса, Кастор, и постарайся узнать, чем дело кончилось.
— Как всегда, самая трудная работа достаётся мне. И всё лишь потому, что я слуга, а ты хозяин! Сразу видно, что римляне понятия не имеют о том, что такое демократия…
— Я уже знаю, что ты сейчас запоёшь, — засмеялся Аврелий, предваряя рассуждения александрийца. — Когда-то очень давно, когда квириты ещё жили в хижинах, слепленных из навоза, вы, греки, уже возводили грандиозные храмы и придумали голосование. Жаль только, что ваша хвалёная демократия касалась лишь небольшого меньшинства, ведь женщины, чужеземцы и рабы были из неё исключены…
— Всё лучше вашего «Сената и римского народа»[56], — сердито возразил Кастор. — Этот ваш «римский народ» вписали туда только ради некоторой уступки плебсу, а ваш Сенат — это всего лишь сборище дураков, готовых повиноваться малейшему знаку Цезаря!
— Рим, по крайней мере, не скупится, как греческие города, и готов предоставлять гражданство чужестранцам, когда те заслуживают его, — возразил патриций.
— А что же Панеций в таком случае, а Николай? А твой покорный слуга? — сердито повысил голос александриец: он был рождён рабом и, как бы ни разбогател, никогда — никогда! — не мог рассчитывать на получение римского гражданства. — Не то чтобы я так уж мечтал стать членом вашего варварского общества, проясним это раз и навсегда. Я — грек благородных кровей… — сразу же поспешил уточнить он, в то время как Аврелий с ухмылкой припомнил родословную преданного секретаря, оказавшегося плодом продажной любви проститутки и заезжего моряка.
— А кто тебе сказал, что Панеций и Николай не пользуются правами гражданства? — всё равно пожелал возразить патриций. — Будь они даже не простыми вольноотпущенниками,
