Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
Кастор молнией влетел в таблинум и злобно поинтересовался:
— Парис говорит, будто ты подарил этой кривляке гречанке с головой, набитой цифрами, лазуритовое ожерелье халдейской царицы?
— Да, конечно, — как ни в чём не бывало ответил хозяин.
— Но это же была одна из самых ценных вещей в нашей коллекции произведений искусства! — возмутился вольноотпущенник.
— Юния сказала, что ей нравится это ожерелье, — объяснил Аврелий, удивившись, что нужно объяснять такой простой знак внимания.
Грек развёл руками, не веря:
— Никак не пойму, почему вы, римляне, считаете, что непременно нужно расплачиваться с женщинами!
— Это вопрос репутации, Кастор. В Риме говорят, что хорошее мнение людей дороже денег[60].
— Ах вот, значит, почему каждый состоятельный римлянин призван строить храмы и библиотеки, устраивать зрелища и разорять себя благотворительностью в надежде, что его имя будет упомянуто на какой-нибудь глупой памятной доске!
— Или в тайных воспоминаниях какой-нибудь прекрасной дамы…
— И ты называешь это тайной? — простонал Парис, вошедший в этот момент. — Весь Рим уже видел Иренею с твоим ожерельем на шее, а клиенты сегодня утром потребовали двойную спортулу. Если сенатор Стаций может позволить себе дарить такие дорогие драгоценности, считают они, то не поскупится и на лишний кувшин вина.
— «Ладно, Парис, в таком случае моя репутация взлетит к звёздам. Или ты предпочёл бы, чтобы я прославился как жмот? — пошутил Аврелий.
— Смеёшься, смеёшься, а следить за счетами приходится мне! — с негодованием возразил бережливый управляющий, в ответ на это патриций лишь досадливо отмахнулся, заставив его умолкнуть. Сам Аврелий никогда не следил за доходами, сколько бы ни транжирил денег и как бы ни истощал огромные поступления от меняльных лавок, флота и обширных земельных владений, унаследованных от нескольких поколений не слишком плодовитых предков.
Не обращая внимания на нравоучения Париса, Аврелий принялся пересказывать Кастору свой разговор с Панецием.
— А ты уверен, господин, что эфесянин был трезв? В последнее время его часто видят в тавернах, и всегда одного. Это плохой знак: вино, как и прочие радости жизни, всегда следует с кем-то делить, — заключил грек и, желая придать убедительности своей теории, не стесняясь, отпил из хозяйского кувшина.
— Почему ты считаешь, что такое говорят только спьяну, Кастор? Мне, напротив, кажется, что он переживает какой-то глубокий кризис. Нередко бывает, что, перешагнув годы, человек начинает подводить итоги прожитой жизни. Ты никогда не задумывался о своём прошлом?
— Нет, господин. Оглядываясь назад, всегда рискуешь споткнуться. Так или иначе, Панецию не на что особенно сетовать. Ему совсем неплохо живётся в качестве вольноотпущенника фригийского купца.
— Ну, хорошо, ты побывал в архиве… И что ты там узнал?
— Любопытную вещь. Николай, в отличие от нашего эфесянина, родился свободным гражданином. Он был чистокровным римлянином, из клана Элия, прежде чем продался Корвинию в обмен на работу и покровительство.
Патриций кивнул. Не все смотрели на вещи так же, как он. Подобно своим далёким предкам, Аврелий скорее покончил бы с собой, чем продался в рабство.
За последнее время римское общество так изменилось, что стало допускать освобождение от рабства тысяч и тысяч людей, понадобился даже специальный закон, чтобы это не происходило слишком уж часто. И в этом же самом обществе многие свободные граждане, напротив, готовы были добровольно продаться в рабство. Как же тут не удивляться! С другой стороны, ведь многие слуги жили лучше простого, хоть и свободного плебса?
Горькие размышления сенатора вдруг прервали крики, доносящиеся из вестибюля, и шум бурной драки.
— А я тебе говорю, сюда нельзя! — кричал Парис, пытаясь остановить огромного, тучного человека, настроенного явно агрессивно. Борьба была неравной, и незваному гостю хватило нескольких мгновений, чтобы избавиться от хилого управляющего крепким ударом по его подагрической ноге.
Парис со стоном обмяк, и человек устремился в таблинум, в то время как Кастор поспешил скрыться, успев прокричать:
— Прогони его!
Патриций и не подумал как-то действовать. Он стоял совершенно спокойно, не двинувшись с места, и даже пальцем не шевельнул, когда огромная рука разъярённого великана потянулась к его горлу. Он уверенно посмотрел на этого ненормального человека и ледяным тоном произнёс:
— Я — Публий Аврелий Стаций, римский сенатор. Как смеешь ты являться ко мне таким образом? Моя особа священна!
— Ты говоришь так, потому что носишь тогу с пурпурной полосой? Ладно, но точно такая же полоса есть и у моего сына, и я предупреждаю, что он куда священнее тебя! — заявил великан, нисколько не испугавшись. — И я пришёл, чтобы забрать его, а если только узнаю, что будет ходить сюда, ты у меня крепко пожалеешь!
— А, так ты, значит, отец Манлия? — произнёс Аврелий, успокоившись.
— Вот именно! Я — Манлий Торквато, римский гражданин, рождённый свободным. Поэтому, хоть я и старьёвщик и хожу в рваной тунике, стою столько же, сколько ты, сенатор! — с гордостью воскликнул человек, встав перед патрицием и уперев руки в бока.
Аврелий с интересом посмотрел на него и почувствовал, как улетучивается гнев из-за этого столь недопустимого вторжения. Чувство собственного достоинства этого оборванца вызывало у него уважение: такими, наверное, были простые крестьяне, когда, увлечённые нравами эллинов, с хлебом и сыром в перемётной суме покинули несколько столетий назад свои жалкие поля, чтобы завоевать мир.
— Мальчик занимается в библиотеке. Садись, давай выпьем и поговорим о его будущем, — вежливо предложил патриций старьёвщику.
Манлий Торквато нахмурился: высокий магистрат приглашает сесть в своём присутствии… Тут что-то не так…
— Э нет, не успокаивай меня! Знаю я вас, господ, и все ваши разговоры. Мой сын не раб, с которым можно делать что угодно! Мне и так не нравится, что он ходит в эту школу…
Аврелий посмотрел на сердитого великана и вспомнил недобрые слухи, которые ходили об учителях Арриания. Вполне понятно, что такой цельный человек как, Торквато, хочет понять, почему его сын постоянно бывает в доме патриция…
— Послушай, римский гражданин! — решительно обратился к нему Аврелий. — Выбрось из своей головы мысль о том, будто мне что-то нужно от твоего сына. Спроси кого хочешь, и все подтвердят тебе, что я не собираюсь заниматься с ним греческой любовью. Но Манлий — мальчик умный и был мне полезен, поэтому я разрешил ему пользоваться моими книгами.
Торквато с подозрением смотрел на сенатора, не зная, можно ли ему верить. Всё в этом доме говорило об удобной и роскошной жизни, а ведь известно, что роскошь и сладострастие всегда живут под одной крышей.
— Отец! — прозвучал в этот момент голос маленького Манлия, которого предусмотрительный Кастор предупредил, что пришёл его отец.
— Уходим, быстро! — проговорил Торквато
