Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
— Или, может быть, потому, что ты единственный, кто был связан с обеими семьями, где произошли убийства? — коварно поинтересовался Аврелий.
— Это не так, хозяин. Сатурний хорошо знал Италика, он покупал у него кожу для футляров, не говоря уже о том, что Марцелл приходил к нам выбирать обложки для книг. Кроме того, когда Арионилла купила питомник, издатель одолжил ей на время Скаполу в качестве чернорабочего.
— Выходит, ты просто идеальный триклинарий, — сказал Аврелий, нисколько не убеждённый, — верный слуга, которому совершенно нечего скрывать. Скажи мне в таком случае, где ты научился всем этим тонкостям, которые приводят в неописуемый восторг моего управляющего? Не у повара же и не у издателя… Парис утверждает, что ты ведёшь себя так, словно обслуживаешь званый ужин у самого Цезаря.
Ты чем-то недоволен, господин? Я тебя чем-то не устраиваю или как-то огорчил? — спросил расстроенный Теренций.
— Нет, о Геракл, ты даже чересчур великолепен!
— У каждого свои недостатки, — скромно признал триклинарий.
— Ты выглядишь слишком спокойным, Теренций, для человека, который видел, как убивали твоего друга и напарника. Не думаешь ли ты, что в следующий раз очередь дойдёт и до тебя? — спросил Аврелий, недовольный самообладанием слуги, который, похоже, достиг той бесстрастной отстраненности, до какой ему самому, несмотря на давнее увлечение эпикурейством, было ещё весьма далеко.
— Это судьба решает за нас. Было бы нелепо противостоять её желаниям, — спокойно произнёс Теренций.
«Боги Тартара! Сейчас он начнет цитировать Парменида[53]!» — испугался сенатор, для которого иметь двух рабов-философов было уже слишком.
Невозмутимый триклинарий под своим олимпийским спокойствием, безусловно, что-то скрывал, причём нечто весьма существенное. Важно найти трещинку в его твёрдой броне и узнать, что именно.
— Теренций, а ты умеешь играть в латрункули? — неожиданно спросил Аврелий.
— У меня остаётся очень мало времени после выполнения всех своих обязанностей, хозяин, и я предпочитаю уделять его чтению хороших книг. Думаю, однако, что если бы понадобилось, я мог бы быстро научиться этой игре.
— Не сомневаюсь, — пробурчал Аврелий, с раздражением отпуская высокомерного раба.
XII
ЗА ЧЕТЫРЕ ДНЯ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ КАЛЕНД
Сенатор Стаций остановился у портика Вепсании, притворившись, будто рассматривает изображение карты всего известного мира, которую Август велел поместить там в честь сестры военачальника Агриппы.
Дом Марцелла Верания находился поблизости, и патриций посматривал на дверь в надежде на случайную встречу с Марцеллиной или её женихом.
Он выбрал этот день потому, что издатели Созии проводили в это время ежемесячный аукцион, который страстный библиофил точно не пропустил бы. А в отсутствие словоохотливого хозяина дома можно было надеяться, что кто-то позволит себе какие-нибудь откровения. За неимением лучшего Аврелий готов был довольствоваться даже разговором с Арсакием, тощим как скелет рабом-парфянином, который выполнял в этой бережливой семье функции мастера на все руки.
Патриций не решался подойти к дверям. Было уже далеко за полдень, а ведь, прежде чем являться с визитом, полагалось прислать слугу с сообщением о своём прибытии.
Но когда заметил, что небо хмурится и порывы ветра стали пробирать его до костей, всё же решил нарушить этикет и постучал в дверь висящим рядом с ней молотком. Ему открыл унылый, как всегда, Арсакий. За ним виднелся коридор, темнее мрачной пещеры Персефоны[54]. Из перистиля между тем доносились весёлые возгласы и взрывы смеха. К счастью, молодёжь была дома.
Ведомый Арсакием, этим живым трупом, Аврелий оказался перед Друзием и Марцеллиной, игравшими во дворе, над которым уже нависли свинцовые тучи. Девушка, не обращая внимания на присутствие жениха, подоткнула одежду, словно служанка на ферме, и издавала радостный крик всякий раз, когда тряпичный мяч попадал ей в подол.
Друзий, со своей стороны, участвовал в игре со снисходительным безразличием, словно смирившись с этой детской вознёй только для того, чтобы доставить удовольствие невесте.
Слегка улыбаясь, Аврелий полюбовался на этого мальчика, всеми силами старающегося выглядеть старше, и невольно вспомнил себя в том же возрасте. Когда ему только-только исполнилось семнадцать лет, он оказался обременённым тяжёлой ответственностью отца семейства и исподтишка, с высокомерием и в то же время с завистью, наблюдал за беззаботными сверстниками, которые бездельничали, кидая орехи в луну, нарисованную мелком на тротуаре.
Марцеллине, однако, исполнилось уже двадцать лет, возраст, когда многие женщины, побросав кукол и игры, становились матерями семейств. И всё же брат, видимо, считал сестру ещё недостаточно взрослой для замужества…
— Позвольте? — произнёс патриций и сразу же прошёл на середину двора, чтобы взглянуть на отпечатки подошв. К сожалению, молодые люди были в домашней обуви, которая не оставляла следов на мягкой земле.
— Очень рада видеть тебя, сенатор! — радостно воскликнула девушка, в то время как Друзий постарался поскорее придать себе строгий вид, смутившись, что его застали за таким баловством, которое никак не украшает серьёзного мужчину.
— Жаль, что не могу составить тебе компанию, но у меня сейчас встреча с преподавателем греческого языка, — извинился юноша, быстро отбросив мяч и подхватив сумку с книгами.
— Разве ты не ходишь в школу? — удивился патриций.
— Плата за обучение очень велика, а мой опекун нашёл одного клиента, который готов заниматься со мной бесплатно в обмен на некоторые услуги. Я хожу к нему каждый день, но, поскольку ничего не плачу, не могу сам назначать время занятий, — объяснил Друзий.
Аврелий нахмурился: неужели денежные дела Сатурниев были настолько плохи, что вынуждали прибегать к подобной экономии? Или же Марцелл Вераний так бесстыдно пользовался своей властью опекуна, что даже лишил своего протеже возможности получить нормальное образование?
— В таком случае я приду в другой раз, — решил он, направившись было к выходу.
— Нет, сенатор, не уходи! — воскликнула девушка. — Я побуду с тобой до возвращения брата, — предложила она.
Патриций заколебался. Мужчине оставаться наедине в одной комнате с девушкой на выданье считалось неприличным, даже скандальным.
С другой стороны, одна из самых укоренившихся его привычек побуждала всегда действовать вразрез с общепринятыми правилами, нисколько не беспокоясь о возможных пересудах.
Но сейчас ему не очень-то и хотелось нарушать приличия. Дом выглядел унылым, неприветливым. Кроме того, ему казалось, что это не тот случай, когда стоит вызывать недовольство ревнивого брата из-за женщины, которая нисколько не интересует его. Да и самому Друзию это, конечно, тоже вряд ли понравилось бы.
К большому удивлению Аврелия, жених, напротив, горячо поддержал предложение.
«Разумеется, на страже останется Арсакий», — подумал Аврелий, наконец согласившись. К своему удивлению, он вдруг увидел, что парфянин надел сапоги и, взяв у Друзия сумку с книгами, собрался проводить его на урок.
