Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари

сенатор Стаций, — объяснил он разозлённому патрицию, — успешно провёл несколько расследований, и за последнее из них — несколько месяцев тому назад — Цезарь даже публично выразил тебе благодарность. Если бы стало известно, что ты официально занимаешься расследованием этого дела, слухи вскоре прекратились бы.

Аврелий понял, что Аррианию важно не столько установить истину, сколько положить конец болтовне. И то немногое уважение, какое он питал к ритору, испарилось.

— Ты подозреваешь кого-то из своих. Оттавия или Панеция, может быть?

— Ни в коем случае! — поспешил ответить он. — Но здесь было столько народу в то утро, что, если кому-то хотелось досадить мне… Конечно, непросто было проникнуть в ванную комнату, но, как утверждает Вергилий, audentes fortuna iuvat — удача помогает отважным.

Среди многих добродетелей Аврелию особенно не хватало двух — смирения и терпения. Не в силах выдержать очередную поговорку, патриций вспылил:

— Кончай, Аррианий! Ты ведь позвал меня сюда не для того, чтобы пичкать этими поговорками, поэтому давай ближе к делу, скажи прямо, что за всем этим кроется!

Ритор взглянул на него, не скрывая укора: возможно ли, чтобы аристократ высокого ранга не знал правил приличия? Ну да, они все одинаковы: наглые, невоспитанные, считают себя солью земли только потому, что их предки сражались вместе со Сципионом в битве при Заме![48]

И что за грубая манера выражаться у этого странного патриция. Словно у легионера или продавца рыбы на рынке. Подумать только, а его ещё считают культурным человеком.

Так или иначе, теперь уже ясно, что этот резкий и недовольный магистрат не удовольствуется пустыми разговорами. Если ему нужна помощь, то следует решиться и рассказать…

— Думаю, что убить хотели меня, а не Лучил — лу, — произнёс, наконец, Аррианий. — И эта бедная девочка случайно оказалась замешана…

— Почему ты так уверен? — тотчас спросил Аврелий.

Ритор опять прочистил горло.

— После смерти дочери я получил анонимное письмо…

— Покажи! — попросил Аврелий.

— Я уничтожил его. Это была какая-то угроза, не припомню сейчас, что там было написано, в тот момент я не придал этому значения…

— Маловероятно получить угрозу, если ты никому не сделал ничего плохого!

— Понятия не имею, почему мне прислали это письмо, уверяю тебя. Однако мне страшно: после смерти Лучиллы я живу в ожидании какой-то беды, порчи…

Аврелий вскинул бровь и взглянул на него с явным скепсисом. В магию он верил не больше чем в богов и удивлялся, что после Испуллы её сын тоже заговорил об этих глупостях.

Суеверие было простительно для необразованного плебса. И может быть, также для столетней матроны, но не для знаменитого преподавателя искусства красноречия!

— Вижу, что не убедил тебя, сенатор. Конечно, ты считаешь меня легковерным человеком. Но поверь мне: в Риме и впрямь распространяются какие-то жуткие практики. Наша молодёжь позабыла обычаи предков и теперь обращается к целому сонму чужеземных богов и демонов…

— Таких, как Великая Мать и её оскоплённые священнослужители?

— Именно. Я запретил дочери участвовать в этих бредовых церемониях, но после несчастья понял, что она меня не послушалась. Смотри, что я нашёл в её вещах! — воскликнул Аррианий и выложил на стол несколько предметов: идола с головой гиппопотама, два серебряных пальца, какую-то страшную подвеску из обсидиана и, наконец, восковую куклу.

Аврелий взял подвеску и осмотрел её. Да, это могла быть та самая, что он уже видел в ванной комнате рядом с гребнем на белоснежной тунике Лучиллы. Но в таком случае куда делась нефритовая булавка?

А затем его внимание привлекла восковая фигурка. Волосы на ней казались настоящими, а одежда была сделана из нежных проростков зимнего фенхеля и отчасти из кожистых листьев лавра — того самого, который пророчицы в Дельфах и Куме усиленно жевали, прежде чем впасть в божественный экстаз.

На правой ноге куклы крохотными буквами было написано имя той, на кого направлено колдовство, — Лучилла. А в туловище, в то место, где находилось сердце, была воткнута длинная игла.

Аврелий узнал в ней один из самых опасных ритуалов некромантии. Колдуньи Фессалии всегда использовали подобные фетиши, чтобы вызывать дух мёртвых, и уверяли, будто именно таким образом коварная Плотина, почитательница мрачной Гекаты[49], убила во цвете лет славного военачальника Германика, брата императора.

— Это амулеты, — только и сказал патриций. — Похоже, они родом из Фессалии и Египта.

— Египтяне, фригийцы, вавилоняне — кто знает? Божественный Зевс допустил, чтобы мою дочь убили вместо меня… — проговорил ритор.

«Странно, что при всех сомнениях Арриа-нию не пришло в голову проверить состав смолы», — удивился про себя Аврелий. И потом, если не считать куклу, сами талисманы бесспорно принадлежали Лучилле. Возможно ли, чтобы умная молодая девушка, изучавшая физику и геометрию, верила во всю эту чепуху?

Да, пожалуй, это возможно. Разве Тиберий не изгнал из столицы всех предсказателей, чтобы единолично радоваться ответам прорицателя Трасилла[50]? И разве сотни людей не обращаются каждый день с мольбой к чужеземным богам, не совершают непотребные литургии, не выслушивают мрачные предвестия, пренебрегая всеми императорскими запретами. В Риме устраивались вакхические оргии, египетские мистерии, варварские собрания, где восхваляли драконов, крокодилов, химер, даже чудовище с головой осла, распятое на кресте!

Решительным жестом он собрал разложенные на столе предметы и спрятал их в складках тоги.

— Попробую узнать, что случилось, Аррианий. Замечу, однако, что эти новости вряд ли понравятся тебе. Может, лучше не тревожить покойных?

Ритор, похоже, на минуту задумался, потом проговорил:

— Иногда мёртвые возвращаются, Аврелий, завидуя тем, кому ещё доступно дыхание жизни.

— Бойся живых, Аррианий, не усопших.

— Черви Эреба[51] не в силах закрасться в наши тела, но могут порой отравить наши души и ум. И мы, живые, вправе защищаться, поэтому делай что должно, Публий Аврелий Стаций, и пусть боги будут милостивы к нам!

Вернувшись домой, Аврелий продолжал размышлять о талисмане «Лучиллы. Она знал кое-что о тайных учениях Египта, Сирии, Иудеи и загадочных земель по ту сторону Индии: там проповедовались какие-то только им ведомые истины, ходили легенды о необыкновенных событиях, богах, перевоплощавшихся в простых смертных ради спасения мира.

Патриций, хотя и интересовался этими мистическими знаниями, всё же не расставался со своим скептицизмом. «Любое явление, каким бы необычным и исключительным оно ни было, должно иметь рациональное объяснение, возможно, труднодоступное для понимания человека, но всё же у него должна быть реальная причина.

Чудеса, пророчества и заклинания вызывали у Аврелия крайнее недоверие, а также неудержимое желание посмеяться над чудаками, верящими в них. Но одно дело не верить в магию, и другое дело — признать в проколотой иглой фигурке глубокую