Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
— Камилла, наверное, оставила его, когда уехала в дом своего мужа. Такой богатый банкир, как Корвиний, конечно, не стал бы скупиться на более дорогие украшения, — осмелился заметить Аврелий, хотя в глубине души рассматривал другое предположение.
— Конечно. Старики, которые покупают себе молодую жену за немалые деньги, стараются переодеть её с ног до головы, — заметила старуха, скривившись.
— Корвиний тебе не по душе, — заключил патриций.
— Да нет, он не хуже других. Но чтобы молодую девушку в расцвете сил продали мужчине, который ей в дедушки годится…
— Так принято, — проговорил Аврелий, вспоминая рассказы Помпонии.
— Со мной тоже так было, и не скажу, что это доставило мне удовольствие.
— Твой сын Аррианий был чем-то обязан банкиру, — заговорил патриций.
— А ведь и в самом деле правильно про тебя говорят, что ты вечно суёшь нос не в свои дела! Я слышала о тебе, Публий Аврелий. Домашние обсуждают при мне всё, не таясь, думая, будто я впала в детство…
— Мне бы в старости такую светлую голову, как у тебя, Испулла! — засмеялся Аврелий, и дряхлой матроне, похоже, понравилось его искреннее восхищение.
— Вижу, ты совсем не глуп, молодой человек, напрасно я плохо подумала о тебе. Так скажи мне всё-таки, зачем ты лезешь в наши дела? У тебя вызывает сомнение болезнь, которая сразила Лучиллу?
— Вообще-то да, — признался патриций, растерявшись от такой прямоты.
— Ты не один, кто так думает, но никто не решается говорить об этом вслух.
— Даже ты?
— А кто станет слушать столетнюю старуху, которую уже давно ждут берега Стикса?[46] Решили бы, что я брежу… Будь у меня побольше сил, я потребовала бы проверить грязь.
— Я уже сделал это, Испулла… — На мгновение в тусклых глазах старухи вспыхнул немой вопрос и даже испуг. — Врач не нашёл там ничего странного, — успокоил её патриций.
— А ведь существуют яды, каких ты даже представить себе не можешь, — прикованная к кровати немощная старуха повернула тощую шею и потянулась к сенатору. — Жуткие настои, которые убивают медленно, порошок, вызывающий язвы, и страшные мази, способные заставить плоть гнить! Рим уже в руках чужеземцев, которые привносят в город свою варварскую вонь. Этот эфесянин, например… Не доверяй Панецию, Аврелий! Что он делал возле комнаты Лучиллы ещё до рассвета? Они долго разговаривали на пороге, и Оттавий был очень сердит, а потом взволнованно спорил о чём-то с моей внучкой, когда она пошла в ванную комнату… И вскоре её нашли мёртвой!
Аврелий представил себе Панеция и жестокие ритуалы Великой Матери.
— Испулла, ты должна помочь мне! — попросил он. — Мне нужен союзник в этой семье.
— Против кого? Против моих же близких, может быть, или против нового самозванного внука? Против чужака, который свил гнездо в этом доме, тайком проникнув в него, и изгнал из слабого сердца моего сына самых дорогих и любимых людей? Оттавий втёрся сюда как паразит, подобно омеле, которая высасывает сок из деревьев, прицепившись к ним. И все в восторге, все его любят: девочки, Аррианий, ученики… так или иначе, сейчас говорить об этом поздно! Лучилле уже не поможешь, теперь остаётся только сказать рагсе sepulto — прости, усопшая, и оставить её в покое, — покачала головой старая матрона.
— А если бы мне удалось доказать, что её убили? — настаивал на своём Аврелий.
Старуха со злобой сжала бескровные губы.
— Тогда я бы потребовала суда. Лучилла с самого детства отличалась обострённым чувством справедливости. Она была очень строга и к самой себе, и ко всем окружающим. Помню, ей было десять лет, она играла с какой-то острой палочкой и нечаянно ударила ею сестру в бедро, так она тут же заявила, что заслуживает наказания. Мы с Кальпурнией замучились объяснять ей, что не стоит ничего говорить отцу. Аррианий при его боязни крови собрал бы всех врачей в Риме из-за этой, в общем-то, совсем неопасной ранки. А Камилла, как всегда уступчивая, заливала огонь водой, уверяя, что у неё ничего не болит и неважно, останется шрам или нет. «Ты слишком добра, — сказала ей тогда Лучилла, — я на твоём месте непременно настояла бы, чтобы меня наказали!» Хорошо помню её твёрдый взгляд, когда она произносила эти слова. Именно поэтому, если бы открылось что-то подозрительное в связи с её смертью, я не стала бы скрывать этого от тебя, сенатор. Да будет угодно богам, чтобы это оказалось не так. Столько траура уже было в этой семье! А теперь возвращайся, откуда пришёл, Публий Аврелий, или подумают, что тебе в самом деле стало плохо.
— Вале[47], Испулла, и пусть боги даруют тебе ещё много лет жизни, — пожелал патриций, уходя.
— А зачем, сенатор? Нет ничего хуже для старого человека, чем пережить молодого, — возразила матрона, и Аврелий понял, что она говорит о себе.
Собравшиеся на поминки начали расходиться. Патриций воспринял это как освобождение и спустился в триклиний, стараясь не наступать на объедки, повсюду валявшиеся на полу.
Камилла тоже поднялась. Аврелий полюбовался её природным изяществом и тут же рассердился, представив это гибкое, прекрасное тело в кровати жалкого и скаредного старика, которого волнует только звон сестерциев. Когда же он заметил, что и она посматривает на него, то захотел было подойти к ней, но Аррианий остановил его. И прежде, чем он придумал какой-то предлог, чтобы задержаться, Камиллу скрыла могучая спина Николая.
Аврелию не оставалось ничего другого, как последовать за хозяином дома в его кабинет.
Энергично потерев руки и прочистив горло, Аррианий, наконец, заговорил:
— Это несчастье было ужасным, но я стараюсь не показывать своё горе: hodie mihi, cras tibi — сегодня мне, завтра тебе. И всё же это ещё не самое худшее. Несчастный случай породил вопросы и сомнения, конечно необоснованные. Но ты хорошо знаешь, что, когда начинают ходить разные слухи, люди верят, что нет дыма без огня, и постепенно gutta cavat lapidem — капля точит даже самый крепкий камень!
Аврелий, который терпеть не мог разного рода поговорки и пословицы, с трудом сдерживал себя, сидя на стуле с высокой спинкой.
Горе Арриания выглядело каким-то искусственным, литературным, словно ритор развивал одну из своих скучных тем, которыми учителя угнетают студентов, изучающих искусство красноречия.
— Самые страшные беды закаляют душу, — нанёс очередной удар неумолимый Аррианий. — Но только в том случае, если траур не сопровождается сплетнями. Я уже сам пытался пролить свет на это печальное событие, но это не моя профессия и, как говорят в таких случаях, каждый сверчок, знай свой шесток Ты,
