Столпы моря - Сильвен Тессон
На морских столбах обитают колонии птиц. В XIX веке парижские дома заселялись согласно строгой классовой иерархии: буржуа внизу, прислуга наверху. С тех пор история перетасовала карты: теперь на первых этажах держат свои лавочки китайцы, на последних обосновываются хипстеры, а по середине располагаются квартиры, сдающиеся на Airbnb.
У кромки воды рядом со скалистым берегом сушат свои перья бакланы – ни дать ни взять священники после купания. Чуть выше гнездятся «одетые в смокинги» кайры; вершину занимают будто вернувшиеся с карнавала тупики, а между ними селятся перламутровоклювые глупыши[29]. Но не станем из этих орнитологических наблюдений делать социологические выводы.
В прежние века морские скалы привлекали охотников за птичьими яйцами. Они-то и были первыми, кто стал использовать страховочные веревки при подъеме на отвесные просоленные стены. Напоминания об этих акробатических этюдах сохранились в романах о пиратах и на гравюрах XIX века.
Я полагал, что на тропических стеках водится какая-нибудь другая живность, кроме птиц. Но ни змей, ни пауков на них не обнаружилось – ни в Азии, ни даже на острове Пасхи. Впрочем, взбираясь по скале, возможно, слишком концентрируешься на выискивании подходящих зацепок и не замечаешь местных обитателей. Змея, как и дьявол, предпочитает не выказывать своего присутствия.
Иногда при подъеме мы можем потревожить каких-то птиц. Они в испуге взлетают, кружат в воздухе, но вскоре возвращаются. Мы с осторожностью обходим гнезда, заботясь о том, чтобы яйцо случайно не упало вниз.
Птицы злятся на нас. Мы лезем мимо них как можно быстрее. Со временем привыкаешь подниматься под их крики, в окружении зловещих теней. На западе Ирландии глупыши, застигнутые врасплох нашим появлением в вертикальных расщелинах, извергают нам в лицо желудочные соки; от этих гадких струй режет глаза, жжет кожу. Потом птицы начинают заходиться в яростном шипении, вероятно, означающем на их языке нечто вроде «Noli me tangere!»[30]
А ведь стек – это конечное пристанище, последняя надежда для недоверчивых птиц и заблудших душ, словом, для любого нормального существа. Но если и там ты чувствуешь себя неспокойно (несмотря на жесткие ограничения, которым себя подвергаешь), значит, перед натиском этого мира пал последний оплот.
Стало быть, вы, обезумевшие птицы, правы, что так громко негодуете! Но не переживайте: мы спустимся и больше не вернемся, мы будем всегда думать о вас, о тех, кто населяет поднимающиеся из морской бездны шпили и требует от прочих живых существ на планете лишь одного – оставить вас в покое.
Вершина
Достигнув вершины, мы совершаем один и тот же ритуал. Мы повторили его добрую сотню раз: Дюлак, взявший основной риск на себя, делает победный жест. Я, второй в связке, раскидываю руки в стороны ладонями вверх, как делал ребенком, читая «Отче наш». Господу я больше не молюсь – теперь Он мое сердце не занимает. Я призываю в свидетели своего счастья облака, благодарю волны и утесы, а еще птиц, никогда не смыкающих глаз, травы, устилающие край обрыва, и море, которое отчаянно бьется о берег, заставляя Землю хоть немного позаботиться о себе.
Площадка на вершине, как правило, не больше поверхности стола, и мы несколько минут стоим там как вкопанные, молча, не осмеливаясь шевельнуться, будто малейшее движение разрушит всё: и за́мок наших мечтаний, и его сторожевую башню.
Благодаря странному сплетению пространства и времени все месяцы, проведенные в выработке стратегий наших путешествий к далеким стекам, все усилия и тактики сходятся здесь, устремляются в эту самую точку, где мы подрагиваем, как трепетные балерины. Вершина становится центром космического притяжения, способным поглотить все прежние этапы, спрессовать те несколько лет, во время которых мы проводили разведку, готовились к поездке, читали, тренировались и «пристреливались». И вот мы стоим, наслаждаясь застывшими секундами и отсутствием всяких желаний. Мы понимаем, отчего статуе на пьедестале так хорошо: это радость небытия.
На верхушке некоторых стеков вдвоем не поместиться. На побережье графства Девон, в Бантаме, Дюлак поднимается на высшую точку скалы из песчаника, что напоминает воткнутое в риф лезвие кинжала, и встает на пик лишь одной ногой. Я, менее ловкий, чем мой напарник, держусь полуметром ниже, обхватив вершину руками. А на стеке в бухте острова Липари одноименного архипелага к северу от Сицилии мы встаем вдвоем на площадку шириной с консольный столик. Утес напоминает ракету. Море переливается лиловыми бликами. В небе, скорее синем, чем голубом, сияет солнце. Открывающийся пейзаж – написанная в технике пуантилизма картина, каждая точка которой сверкает. Сегодня шестое мая, годовщина кончины моей матери, и в ознаменование печали я рисую собой на этой картине, в самом сердце моря, еще одну точку.
Стек – отдельный мир. Этот вставший на якорь корабль зарастает травой. Иногда там встречаются даже деревья, как на южноафриканских или филиппинских морских столбах, которые мы называем королевскими. В Великобритании на таких скалах мы даже дважды переночуем, станем гостями земли, не имеющей властелина. Стек величав, он никого не ждет.
На самом деле в минуты, проводимые на вершине, мы еще и позируем перед телеобъективом нашего друга Гуаска, который бросил свою ферму в Пикардии и пустился с нами в приключение на суше и на море. Он любитель подобных путешествий – невероятно суетных, безумных и опасных. Тридцать лет он мотается по планете в поисках идеальных кадров. Стоит ему поймать один, как он тут же возобновляет свою охоту.
Расположившись со своей аппаратурой на отвесном берегу, он караулит часами. Бывает, нам уже не терпится спуститься, но тут я слышу, как рация хрипит его голосом: «Минут через десять солнце выйдет, оставайтесь пока там!» А когда мы вернемся, он многозначительно скажет: «Молодцы, ребята» и угостит нас сигариллой.
Спуск
Добраться до вершины – пусть удачное, но лишь начало. Думаешь, что дело сделано, опасность позади. Но в действительности еще предстоит произвести те же действия в обратном порядке. Спуститься, вернуться в воду, переплыть пролив, подняться на берег по отвесной стене. Короче говоря, прийти в себя.
Прежде всего предстоит спуск дюльфером. «А дальше – больше», как написал Жюль Верн в одной из глав романа о Михаиле Строгове.
На стеках с лесистыми вершинами мы привязываем веревки к самому надежному стволу.
Так мы сделали, к примеру, на Ньюфаундленде, где морской столб вершают ели – след, оставленный отступающей сушей: те же самые деревья растут на высоком берегу напротив. Эти ели – память о былой совместной жизни,
