Алиби не будет - Захар Бюзил оглы Абрамов
— И что же вы, Исламбек?
— Как положено, я вынес ему приговор. И не будет мне покоя, пока не приведу его в исполнение. Перед глазами камни на могиле. Груда камней…
— Так нельзя, Исламбек. Вы молоды, нетерпеливы и только погубите себя.
— Двум смертям не бывать.
На Кубинской фаэтон остановился у небольшого двухэтажного дома, чуть выше тагиевской тюрьмы.
Алигейдар и Исламбек сошли, извозчик уехал.
— Куда теперь? — спросил поэт.
— Не знаю. Поброжу…
Словно боясь, что Исламбек исчезнет, Ширвани схватил его за плечо.
— В доме шесть комнат, а живу я один. Зачем вам искать пристанища? Поверьте, с вами мне будет не так одиноко. Оставайтесь. Мы сможем поговорить спокойно.
Карабаглы поблагодарил.
Через несколько дней Исламбек отправился искать работу. Это было трудно. Конечно, Ширвани — человек обеспеченный. Но сколько можно сидеть на чужой шее?
Прогрохотала почти пустая конка. Редкие прохожие медленно прогуливались, подолгу задерживаясь у каждой афиши.
Приказы градоначальника, постановления городской думы, распоряжения властей, обращения, призывы, театральные афиши…
Театр Бр. Маиловых. Дирекция П. И. Амираго. Сегодня, 27 апреля, в субботу СОСТОИТСЯ ВЕЧЕРОМ при участии известных артистов: г-жъ Дези-Денье, Янковской, Борской, г. г. Амираго, Добрынина, Шульгина, Юрьевского, нашумевшая по всему миру.
ЦЫГАНЪ ПРЕМЬЕРЪ
Музыка необычайно красива. Сюжет на редкость интересный. Все предыдущий представления «Цыганъ премьеръ» прошли с колоссальным успехом.
Начало в 8 ч. 15 м. ч.
Цены обыкновенныя. Г. г. военнослужащимъ скидка. Раненым вход бесплатный.
Завтра: утром опера-феерия
АДСКАЯ ЛЮБОВЬ
Вечером гвоздь сезона — прелестная оперетта ПОЛЬСКАЯ КРОВЬ.
Он услышал стон и шум падения. На тротуаре лежала женщина. Исламбек кинулся к ней, попытался поднять. Подошли мужчина и дама. Извинившись перед спутницей, муж-чипа надел пенсне, наклонился, пощупал пульс.
— Типичные признаки истощения. Среди рабочих дистрофия приняла катастрофические размеры. В сегодняшней ситуации трудно чем-либо помочь. Едят ячменный хлеб с листьями и отрубями. Не больше осьмушки на брата. И в супе варят траву… Так! Надо бы отправить ее в больницу, но у нас все забито. Без меня могут не принять. Знаете что, молодой человек, подгоните фаэтон, я отвезу ее сам. Кажется, приходит в себя.
Исламбек помог усадить женщину в коляску, где ее уже ждала спутница врача. Она бережно обняла больную.
Глядя им вслед, какой-то господин в демисезонном пальто заметил, небрежно попыхивая сигарой:
— Боже! Сколько хлопот из-за одной нищенки. Чем меньше их останется, тем лучше для них. Больше хлеба. Ну, этот либерал Нариманов, понятно. Но вы, прапорщик, боевой офицер…
Кровь бросилась Исламбеку в лицо.
— Лучше уходите. Вы не человек.
— Но, но, мой дорогой! Поменьше волнений. Здесь город, а не линия фронта. Слава богу, у нас еще есть какой-то порядок.
Не владея собой, Исламбек двинулся на него.
— Полиция! Милиция! — завопил человек. И не очень веря в порядок, бросился вниз но Николаевской. — Бандит, — кричал он. — Пуля по тебе плачет. Большевистский выкормыш!
Пытаясь унять нервную дрожь, Исламбек прислонился к дереву. Было тихо. Легкие, как пух, облака медленно плыли по голубой реке неба. Трепещущие в солнечных лучах листья казались бархатистыми бабочками. По стволу сновали муравьи. Один из них еле взобрался на руку Исламбека и, бросив крупинку, заметался в поисках выхода. Карабаглы с улыбкой наблюдал за муравьем, потом дунул, зачем-то сорвал с дерева маленькую ветку и присел на скамью.
— Эге, господин прапорщик! Рад видеть вас здоровым я невредимым. А поседел-то как… И красив. Наверно от женщин прохода нет… — Перед скамейкой стоял Аслан, одетый в какие-то немыслимые лохмотья и сильно обросший. На плече — старый хурджин.
Исламбек вскочил. Они обнялись.
— Салам, Аслан. Я часто вспоминал тебя там, в лазарете. Ведь ты мне теперь брат.
Они сели и закурили. Исламбек спросил:
— Ты что это так чудно одет?
— Долго рассказывать, бек. Как-нибудь в другой раз. А где ты? Работаешь?
— Нет. Пока не нашел ничего подходящего.
— Тебя что, комиссовали вчистую?
— Да. Как и тебя!
Они посмеялись.
— Правильно сделал. Хватит, пролили кровушки неизвестно за что и за кого. И помирать нам сейчас нельзя. На земле еще ой сколько работы!
— Слушай, Аслан. Ты, случайно, не этот… как его… большевик?
— А это что, плохо? Да и как ты определил? А-а… По одежде, — он расхохотался.
— Да, нет! Ты все шутишь… Или не доверяешь? Я тут на митингах разного наслушался. Но ты больше к большевикам подходишь.
— Подожди, подожди. Кажется, я найду тебе дело! Ты же боевой парень. И самое главное, людей уважаешь. Мне рассказывали, как ты ребят защищал. Ладно! Поговорю с одним человеком. Думаю, вы друг другу понравитесь. Ну, будь здоров, бек! До встречи.
— А как же я найду тебя?
— Ты запиши мне свой адрес. Нужно будет, сам найду. Да… Вот что. Если ты меня встретишь и я к тебе не подойду, сделай вид, что мы не знакомы. Олду?
— Договорились. Я буду ждать.
— Может, завтра…
— Только не завтра. Завтра я должен вернуть один долг.
Аслан торопился и не обратил внимания, как странно прозвучала эта обычная фраза.
Глава V. Долг
Эмилия Викторовна едва успела к поезду. «Кукушка» чадила и пыхтела, всем своим видом показывая, что готова отправиться в путь.
Подобрав платье, Эмилия вошла в вагон и выбрала место у закрытого окна. Застучали колеса, и Сабунчинский вокзал медленно пополз назад. Проплыла горка — склады Фореров, потом пошли черногородские заводы: длинные шлейфы густого дыма, обволакивая небо, тянулись от нефтеперегонок Нобелей, Манташева, Гукасова, Лианозова.
Апрельское солнце припекало даже сквозь стекло. Вагон был почти пуст: рабочие уезжали на промысла чуть свет, а возвращались в сумерках.
Эмилия вынула из сумочки письмо Веры и стала перечитывать. Это был крик больного, вконец растерявшегося человека.
«Миля! Сестричка моя! После смерти мамы у меня только ты! Что мне делать? Как жить? Я не могу одна. Не переживу всего этого ужаса. Умоляю тебя, приезжай…»
Письмо напомнило ей Петроград в тревожные мартовские дни. Стрельба на улицах, смерть мамы, несчастное лицо Веры — все это было нелегко. Но, наверно, за эти годы она чему-то научилась.
Уже два года в Баку. Привыкла к самостоятельности. «Ты совсем другая», — сказала Вера, изумленно ее разглядывая.
Конечно, восемнадцать и двадцать — разница. В последнее время ее стали побаиваться даже коллеги. Спорить с ней было трудно. Образована, много читает, свободно говорит по-немецки и по-французски. И что не менее важно — самые упрямые, самые трудные дети слушаются ее беспрекословно.
Однако в жизни учительницы «русско-татарской школы Бенкендорфа» была особая область, тщательно скрываемая от посторонних глаз. Возникла «особая область» еще в Петрограде.
