Бегущий Орёл. Дева-воин - Джеймс Уиллард Шульц

пить, и бегом спустились в ущелье. По вытоптанным склонам, лишенным травы и шалфея, было видно, где животные ходили на водопой. Мы добрались до места, остановились как вкопанные и уставились на него: там, где вода пробивалась из прохладной земли и стекала по узкому дну оврага, теперь не было ничего, кроме твердой, запекшейся на солнце грязи. Источник пересох! Мы опустились на колени, разместившись вдоль оврага, и своими ножами резали, долбили и разгребали глину, отбрасывая её куски в сторону. Мы копали и копали, погрузившись на глубину четырех-пяти ладоней и еще глубже, а потом наши ножи наткнулись на камень, и он тоже оказался сухим! Под ним могла быть вода; мы продолбили его вдоль всего в поисках пролома, но её не было; это был просто один большой, сплошной склон скалы, за исключением одной трещины не шире пальца, через которую когда-то текла вода! Мы прекратили поиски, сели и уставились на это место и друг на друга. Мы задыхались от жажды! Тут было так далеко и от реки Вапити, и от ручья, с которого мы ушли; нам было очень плохо!

– Сомневаюсь, что я смогу добраться до реки! – простонал один из мужчин.

– И я так думаю! – сказал другой.

Но никто больше не проронил ни слова. Все просто смотрели и смотрели на засохшую грязь, страдали и знали, что им предстоит страдать еще больше – возможно, они умрут по дороге к реке по сухой равнине.

И тут Отаки неожиданно рассмеялась:

– Вы все выглядите такими подавленными, такими странными, что я не могу не рассмеяться! – воскликнула она. И запела бесшабашную песню Старика: – Ак-си-ки-ва! Ахк-си-ки-ва! Ахк-си-ки-ва[8]!

Ну, вы знаете, когда он заставлял людей петь с закрытыми глазами, а потом обжигал их, размахивая большим куском жира, только что снятым с огня.

Так вот, за все наши страдания она заставила нас рассмеяться, всех нас, даже того, кто стонал, что никогда не сможет добраться до реки. И этот смех поднимал нам настроение, придавал смелости. И тогда Видит Чёрное вскочил и сказал:

– Идём! Давайте продолжим путь, пока утро еще прохладное, – и мы тоже встали и последовали за ним. Я гордился Отаки; она посмеялась над нашей бедой; дала нам силы мужественно её перенести. Я думаю, что тем двоим, которые жаловались, самим стало стыдно.

Мы шли и шли, пока солнце не поднялось высоко и не стало припекать, а затем залегли на вершине горного хребта, где нас обдувал слабый ветерок, пока не наступила вечерняя прохлада. Мы страдали всё больше и больше по мере того, как солнце медленно двигалось по безоблачной синеве. Мы слабели всё больше и больше по мере того, как продвигались вперед сквозь ночь, но никто не жаловался. Я беспокоился за Отаки; часто раз спрашивал её, сможет ли она продержаться еще немного, и она всегда отвечала, хотя в конце уже хриплым шёпотом:

– У меня всё хорошо! Я дойду с тобой до реки!

Я хотел взять её ружьё, но она мне не позволила.

Семеро[9] указали, что было уже между полуночью и утром, когда мы спустились по небольшому крутому склону и увидели впереди ещё более густую тьму, которая, как мы знали, была лесом, окаймлявшим реку Вапити. Вскоре мы вошли в него, спотыкаясь, прошли по каменистому берегу и растянулись на берегу реки. А потом мы напились, предупредив друг друга, чтобы сначала можно сделать всего несколько глотков. О, какое облегчение, как приятно было ощущать эту прохладную влагу во рту и горле! Было очень, очень трудно удержаться от того, чтобы не пить до тех пор, пока вода уже не лезет в горло, но мы сделали это, и всё было хорошо; задолго до наступления утра мы почувствовали себя как никогда хорошо и очень, очень проголодались. Но у нас не было мяса. По плану нашего предводителя, мы должны были добыть бизона на полпути к источнику!

Когда мы утолили жажду, Видит Чёрное сказал:

– Мы не видели тут ни бизонов, ни какой-либо другой дичи, и этой ночью мы никого не спугнули. По моему мнению, Вороны охотились где-то поблизости и, вероятно, расположились лагерем на этом берегу реки, чтобы высушить мясо, которое они добыли во время охоты. Поэтому мы должны быть как никогда осторожны в своих передвижениях, как никогда бдительны. Мы все очень устали, очень хотим спать. Кто будет стоять на страже с этой минуты до рассвета и будет уверен в себе, в том, что не уснет?

Мы все как один ответили:

– Я буду!

– Ха! Кто сказал, что я не знаю, как набрать военный отряд! Среди нас нет ни одного ленивого! – воскликнул он.

– Я первая сказала, что буду дежурить, позволь мне это сделать! – сказала Отаки.

– Мы оба будем дежурить, – сказал я ей.

– Ну так идите! Идите на опушку леса, наблюдайте и слушайте, и быстро приходите к нам, если увидите или услышите что-нибудь подозрительное, и в любом случае разбудите нас на рассвете, – сказал он.

Мы ещё попили у реки и пошли обратно через лес, затем отошли от него на несколько шагов и сели.

– А теперь, Отаки, ты поспи, а я подежурю за нас двоих, – сказал я ей.

– Спи ты! Я сказала нашему предводителю, что буду наблюдать, и я так и сделаю! Я глаз не сомкну! – ответила она, и больше я ничего не сказал.

Ночь была тихая. Не было ни ветра, ни какого-либо другого шума, кроме тихого журчания реки по камням и слабого стрекотания насекомых на деревьях позади нас. Я поднял глаза на Семерых, и по их положению понял, что до рассвета не так уж далеко. Мы сидели на равнине неподвижно, как два камня, и, наблюдая и слушая, я думал об Отаки. Никогда, никогда с тех пор, как Старик создал первого черноногого, во всех наших трех племенах не было такой девушки, как она; самый старый из наших мужчин не рассказывал историю о девушке, которая была главой вигвама, охотилась и убивала дичь, содержала свой дом в порядке и хорошо его обеспечивала, а потом отправилась в военный поход. Казалось, мне это снилось – что она была рядом со мной, такая же сильная, как и я, после нашей почти смертельной прогулки по широкой сухой равнине, и так же, как и я, стремилась причинить вред врагу. И даже больше – ведь именно Вороны убили ее отца! Я задавался вопросом, чем она будет заниматься, когда вырастет, и какое место займёт в нашем племени.