Много странных типов - Джеймс Уиллард Шульц

развилке Ветреной реки. Он просто бродил по окрестностям и ел ягоды, и у него не было ни лошади, ни ружья, ни даже спичек. Одна из наших женщин, которая когда-то была замужем за белым мужчиной, знает несколько слов на вашем языке. Мы попросили её расспросить его, но она не смогла понять его ответов; она сказала, что он, должно быть, говорит, как другие белые.

– Ха! – сказал я себе: – эти его большие слова; неудивительно, что она не смогла sabe[2].

– Ну, мы взяли его к себе, накормили и дали ему место для ночлега, – продолжал Серый Бизон, – а когда к нему вернулись силы, ему дали ружьё и отправили на охоту. Дичи было много, но он всегда возвращался без мяса. Затем мужчина, в чьем вигваме он остановился, отправил его пасти лошадей; он потерял табун. Наконец, женщины взяли его к себе: они отправили его собирать ягоды и хворост. Это он делать может; это всё, на что он способен.

Я вернулся домой в некотором смятении. Если этот парень действительно был не в себе, что нам оставалось с ним делать? Он не мог оставаться там, где был. Вороны испытывали к нему такое отвращение, что едва терпели его присутствие в лагере. Они даже не чинили его одежду и не давали ему ничего из своей одежды.

Он пришёл к нам на следующий вечер в сумерках, пешком, теперь уже вполне представительный – в комбинезоне, рубашке, пальто и башмаках, которые мы прислали ему вместе с новым нижним бельем. Мужчины только что закончили ужинать, когда он робко вошёл, сняв шляпу у двери, и остановился в явном смущении в ярком свете полудюжины свечей из бизоньего сала, расставленных по всей длине стола. Я выпроводил из кухни уставившихся на меня дровосеков и даже Крофта, и оказал ему радушный прием. Усадил его за стол; он сказал «Спасибо», когда я предложил ему сесть. А потом я поставил перед ним мясо с бобами, хлеб, сахар, яблочный соус, кофе и так далее, предложил ему подкрепиться, повернулся к камину и набил трубку. Я слышал, как он довольно усердно орудует ножом и вилкой, и тут он воскликнул: «Перец! соль! сахар и горчица! О, как я давно мечтал об этих специях».

– Хвати, друг, хватит, – сказал я, – ты сейчас должен перестать употреблять эти чужеродные слова и говорить так, как говорят в Соединенных Штатах, иначе у тебя не будет друзей в этой стране.

– Почему… почему… что, собственно, вы имеете в виду? – пробормотал он, слегка заикаясь.

– Именно это и имею, – говорю я. – Вчера вы сказали: «одежда, которая так меня позорит». А теперь здесь, со «специями», что бы это ни значило. Мужчины в этой стране не понимают такого языка, и если вы будете продолжать в том же духе, они подумают, что вы выпендриваетесь; они примут вас за пижона и сначала будут над вами подшучивать, потом ненавидеть, а уж тогда – держитесь.

– Мой дорогой сэр, я сделаю все, что в моих силах, чтобы следовать вашим указаниям, – сказал он, и я снова застонал. – Это будет трудно, – продолжал он, – но я буду изучать английский язык в том виде, в каком на нем говорят на Западе. Действительно, будет трудно забыть те обороты речи, которые я всегда слышал и использовал дома и в трех колледжах.

– Три колледжа! Ну и ну, парень, ты что, выпускник трех колледжей? -спросил я.

– Увы, нет. Меня уволили из всех. – Йеля, Гарварда и Принстона по очереди, – отвечает он довольно печально. – Сэр, я паршивая овца в своей семье. Мои дикие выходки чуть не разбили сердца моего бедного старого отца и моей святой матери. Конец наступил в июне прошлого года. Мой отец дал мне тысячу долларов и велел ехать на Запад и никогда не возвращаться. пока, как он выразился, я не искуплю свою вину перед Богом и людьми.

– И ты оказался в лагере Ворон. Итак, как это произошло?

Я хотел это знать.

– Я поехал в Коррин, штат Вайоминг, на «Юнион Пасифик», – объяснил он. – И там купил лошадь, седло, огнестрельное оружие и другие принадлежности, и отправился с караваном в Хелену, штат Монтана. Однажды начальник каравана – wagon boss – отправил меня на охоту, чтобы добыть мясо, и заставил пойти, хотя я протестовал, говоря, что никогда не стрелял. Я заблудился и больше не видел этого каравана. Я бродил так в течение нескольких недель, питаясь исключительно ягодами, потому что мне почему-то никогда не удавалось подобраться к дичи достаточно близко, чтобы убить её, а если и подбирался, то всегда промахивался. И вот однажды я спешился у ручья, чтобы напиться, моя лошадь чего-то испугалась и убежала, не позволив мне её догнать. После этого я мало что помню. Когда я пришел в себя, то обнаружил, что нахожусь в лагере Ворон.

– И что теперь? – спросил я. – Что ты можешь делать… что ты хочешь сделать?

– Единственная работа, которую я когда-либо делал, я делал ради развлечения; когда я был ещё юношей, я смастерил несколько довольно симпатичных шкафчиков, настенных полок и тому подобного, – говорит он словно маленький ребенок, – но, конечно, такие вещи вряд ли продавались бы здесь. Боюсь, я абсолютно бесполезен.

– О, не унывай, – сказал я ему. – Я помогу тебе, дам какое-нибудь занятие, а теперь давай пройдём в гостиную, и я представлю тебя моему партнеру и нашим людям.

– Нет, – сказал я Крофту на следующее утро, рассказав ему историю этого молодого человека, – он не сумасшедший, он просто совершенно неприспособленный. Но я собираюсь взять его в свои руки. Я собираюсь сделать его полезным. Он того стоит, ей-богу.

А Крофт, он не возражал:

– Действуй. Я с тобой согласен, – сказал он, и я начал с того, что показал Брэдли, как он себя называл, как мыть посуду и вообще убираться в комнате. Он, конечно, изо всех сил старался следовать моему примеру, и это было хорошим знаком.

Что ж, господа, через месяц Брэдли, несомненно, изменился к лучшему. Он содержал в порядке весь маленький форт, рубил дрова для двух каминов и продавал индейцам припасы в обмен на их шкуры и меха. Теперь он оправдывал своё содержание, и мы сказали ему, что с этого времени он будет получать по пятьдесят долларов в месяц. Это его, конечно, порадовало; он с головой ушел в работу. И прошло совсем немного времени, прежде чем он отказался от своих высокопарных институтских словечек и заговорил на простом американском языке, как все мы. Время