Бриллианты в мраморе - Анна Милова

— Фанни, по-русски это называется оклад.

— Ок — лад. — чуть высунув кончик языка, по слогам повторила она. Удивительно! Вы русские так религиозны. В России крепко верит даже самый несчастный и бедный человек, и за всё благодарен Богу, и надеется на его промысел. Такой веры я не встречала более нигде. И на этом окладе, кажется, есть бриллианты?

— Когда кажется креститься надо, как мы русские говорим, — улыбнулся Никола. И снова перешёл на английский — это и есть самые настоящие крупные бриллианты.

Грациозно повернувшись к нему, Фанни глубоко и выразительно вздохнула.

— Ты любишь бриллианты? Почему твои ушки и пальчики не украшают драгоценности? — участливо спросил Никола, чуть тронув вырез её платья. Под ним опять колыхнулась её горячая грудь.

— Откуда же у меня драгоценности, ведь я простая актриса.

— Простая актриса, но красивая женщина. Не печалься, я куплю тебе много украшений.

Они стояли рядом с широкой кроватью его матери. Никола уже смело привлёк Фанни к себе и крепко обнял. Она неожиданно ответила ему страстным поцелуем в губы.

— Какой у тебя сладкий, аппетитный нос! — Фанни нежно провела своим тонким пальцем почти прямую и длинную линию от его переносицы к чуть заострённому кончику. Он наклонил к ней голову, и она повторила то же движение своими губами. Сильно зажмурив глаза, не веря своему счастью, он замер от восторга, не в силах более шевельнуться, и весь будто обмяк.

— Ты вся сложена, как ожившая греческая богиня.

Он скользнул рукой по её плечам, затем по талии, пытаясь снять с неё платье. Опускаясь, оно легко поддалось его руке, и он не удивился, что на ней нет корсета. Дерзко обнажившись, её грудь отливала цветом белого мрамора.

Неожиданно резко для неё и даже для себя самого Никола повалил Фанни на кровать, и, сорвав с себя тужурку, отбросил её на стоящее поблизости кресло. Они принялись покрывать друг друга страстными поцелуями.

— Ох… — раздался откуда-то слабый стон, и рядом с ними что-то громко зашевелилось. Тут же оторвавшись друг от друга, они замерли и прислушались.

— Кто это здесь? Человек? — грозно закричал Никола. — А ну пойди прочь, нечего валяться в матушкином кресле.

— Что⁈ — Взревела со стороны кресла какая-то тёмная гора. Громко, хрипло прокашлявшись, сбросив с себя тужурку Николы, она с трудом поднялась с кресла, грузно встала на ноги, изумлённо раскрыв сонные глаза. — Позвольте, я великий князь Константин Николаевич, я у себя дома. А Вы кто такой?

— Господи Боже! — радостно захохотал Никола. — Papan! Но откуда ты и почему ты здесь ночью?

— Николка, ты что ль? — тоже засмеялся Костя. — Вот ты-то что здесь забыл? А я, представь себе, пришёл в спальню моей жены, надеясь застать дома, а её нет. Потом велел подать себе коньячку, выпил, да незаметно и уснул.

— Papan, ты у себя в Коломне совсем отстал от жизни. — Никола уже оправился, поднялся с кровати, и, молча указав Фанни молчать, прикрыл кровать плотным балдахином, поднял с пола и надел на себя свою гвардейскую тужурку.

— Мaman уже с неделю как живёт на даче в Павловске.

— У меня в Коломне жена любимая, а здесь казённая, ты же знаешь. А, так что ты здесь забыл ночью, оболтус? — зевая и опять усаживаясь в кресло, потягиваясь, повторил свой вопрос Костя.

— О, papan, у тебя тут, кажется, ещё остался коньяк. Весьма кстати, — Никола легко подхватил с туалетного столика Санни початую бутылку, как возможность хотя бы на время уйти от вопроса. И, закинув голову, жадными крупными глотками допил её почти до дна.

— Когда б имел златые горы

И реки, полные вина,

Всё отдал я за ласки взоры,

Чтоб ты владела мной одна.

— басовито пропел Костя. — Да ты мастак, сын мой.

— Апчхи, — звонко раздалось под балдахином.

— Это кто там? Так ты ещё и не один?

На кровати кто-то испуганно замер.

— Ну, разумеется! — Никола уже перестал смущаться. Он понял, что отец в добром расположении духа, впрочем, каким он был всегда, когда выпивал, и ничуть на него не сердится. С самого детства в обществе отца ему было гораздо свободнее и теплее, чем с матерью.

— И ты хочешь сказать, что я вам помешал? Лихо! «Мы тут решили уединиться, а ты, старый дурак, припёрся и всё нам испортил». Эх ты, Николка… — с деланной строгостью бранил сына Костя, — Для таких дел в твои годы я не в спальне матери развлекался, а предпочитал нанимать квартирки. Проворонил я тебя с этой чёртовой службой. А теперь- то что дрейфишь, вели подать ещё вина, закуски, и представь меня твоей даме сердца.

Глава VIII

Каждую весну Санни ощущала, что будто перерождается заново. После всех трудностей своей семейной жизни она никак не могла понять, почему до сих пор ещё не потеряла веру в жизнь, в людей и в то, что всё ещё может «поправиться». «Я как тот толстовский дуб, который исправно покрывается листами от весеннего солнца». И в то же время она безумно жалела себя за «бессмысленные» надежды.

Ежегодный выезд на дачу в Павловск сопровождался полной сменой её привычного образа жизни. Именно в Павловске тогда ещё вместе с Костей после их знакомства в Вене с Иоганном Штраусом, её любимый композитор каждое лето начал давать в России «музыкальные сезоны». Восхитительная музыка Штрауса влекла туда множество гостей, и в Павловском парке недалеко от дворца построили специальный «музыкальный вокзал» — это также было её идеей, и сама того не желая, Санни становилась «гвоздём» летней музыкальной жизни.

Возвращение в петербургский «каменный мешок» всегда означало для неё «закат».

Сентябрьскими вечерами во дворце уже топили камин, и Санни, как обычно сидела в своём любимом вольтеровском кресле. Рядом на пуфике для ног дремал синеглазый кот Камиль — подарок турецкого султана. Костя безумно желал увидеть пролив Босфор, и в то плавание на корабле в Константинополь нежданно захотел взять с собой жену, но она решилась на ту «авантюру» только при условии, что вместе с ними отправится Никола. Санни выдержала то испытание достойно, султан Абдул Меджид I был очарован её красотой, но больше всего её драгоценностями, и даже позволил ей осмотреть свою «жемчужину» — знаменитый гарем из двадцати его прекрасных жён. Тогда были хорошие, весёлые дни, и даже Костя мог заслуженно гордиться Санни. Всё- таки рано впадать в уныние, Господь даровал ей немало жизненных благ.

Она подняла глаза на свой любимый образ.

Нынешним летом, возможно, впервые Санни решила не брать его с собой