Бриллианты в мраморе - Анна Милова

потрясения там же и умерла. Другие утверждали, что будучи не в силах признаться мужу в бесчестье, сразу, как только смогла выбраться из дворца, Элен сама наложила на себя руки, бросившись в Неву. Прошёл и другой слух о том, что той же ночью, протрезвев и ужаснувшись своему деянию, Константин Павлович замотал её тело в плащ, и, выйдя из дворца через чёрный ход, прошёл на набережную Невы, сам выбросил Элен прямо в реку. Нашлись даже те, кто говорил, что, проснувшись и увидев на полу в бильярдной мёртвую женщину, напуганный великий князь спрятал её останки в потайном шкафу дальних покоев третьего этажа, где оно по сей день и лежит. Но самое страшное заключалось в том, что никто и никогда более не видел Элен Араужо ни живой, ни мёртвой. Впрочем, самому Константину Павловичу это всё уже было не важно, ведь он не понёс никакого наказания. Вскоре великий князь был объявлен наместником царства Польского и покинул Санкт-Петербург, поселившись в Варшаве, где позднее и умер. Навсегда из столицы Российской империи во Францию уехал так и не добившийся никакого следствия по этому делу и супруг поруганной Элен.

С тех самых пор Мраморный дворец, уже овеянный недоброй славой и всевозможными страшными домыслами, опустел на долгие годы, лишь изредка и ненадолго принимая в свои роскошные покои немногих знатных гостей и «квартирантов».

Санни слушала эту историю, обливаясь слезами. Интуиция её не подвела — теперь бы она дорого отдала за то, чтоб узнать, куда пропала бедняжка Араужо. И немедля решила затеять переделку всех внутренних комнат и велела обыскать каждый закуток и шкаф дворца. Если нет возможности отсюда уехать, то нужно хотя бы постараться стереть дурную ауру этого места (Санни тогда увлекалась восточными теориями) и память о злодеянии предка её мужа. Костя не возражал и она пригласила самого модного в ту пору архитектора Александра Брюллова и даже нарисовала ему, как могла, где и что из отделки и мебели желала бы установить. Отдав свой дом в полную власть Брюллова, они с мужем переехали на всё лето в Стрельну — обживать другой, пустовавший со времён великого князя Константиновский дворец.

За невиданно короткий срок заброшенные покои Мраморного дворца обрели самый изысканный и уютный вид. В бывшей бильярдной, драпированной теперь лёгкой тканью нежно розового цвета, на месте злополучного бильярдного стола помещался белый рояль, на изящных столиках в китайских фарфоровых вазах красовались всегда свежие цветы из домашнего зимнего сада, — этот зал они назвали музыкальной гостиной. И любили музицировать там вдвоём — Константин, как обычно играл на виолончели, а она аккомпанировала ему на рояле — они могли играть так часами, исполняя нежные и грустные мелодии Иоганна Штрауса, и в те мгновенья Санни чувствовала, что из бывшей бильярдной уходит боль и темнота, и она наполняется светлой аурой.

— Другого подобного злодеяния Господь уже не допустит! — говорила она мужу, — ведь отныне наш дом под защитой матери Божией.

Глава V

— Прости, maman, что я задержался к твоему вечернему чаю.

Сердце Санни радостно вздрогнуло. Ворвавшись к ней в столовую, запыхавшийся от бега старший сын крепко обнял мать.

— По пути к тебе пришлось заглянуть в офицерское собрание, а там, как всегда скука смертная, — затараторил Никола. — Все бы так и проскучали, если б не один забавный случай. Когда все вдоволь наговорились о делах, и начали садиться за обеденный стол, один молодой гвардеец упал при всех на пол и так смешно — прямо с грохотом на спину, вверх ногами, так, что все вначале вздрогнули и не поняли, что случилось. И только я, сидя рядом, увидел — его сосед по столу перед тем, как тому гвардейцу сесть, взял и выдернул из под его задницы венский стул, — и, закинув голову вверх, вытянув длинную, белую, как у его отца шею, сын безудержно и громко расхохотался, широко показав ровные, крупные зубы. — Ты только представь, maman, так упасть при великом князе, а он, а я… — всё повторял он, задыхаясь от смеха.

— А что с твоей учёбой, Никола? — даже не улыбнувшись, строго спросила его она.

Он сразу будто опомнился, смущенно кашлянул и оправил свой мундир:

— Ну, конечно, это всё так, мои глупости. Вот с учёбой, как обычно, ничего интересного, — небрежно ответил он. — Лучше расскажи, как ты поживаешь? Как твоё здоровье, maman?

В учёбе Никола и вправду всегда был прилежен и вечно смущался, когда его расспрашивали о службе. Он с детства не любил доверять ей свои детские огорчения, никогда не жаловался, ничего у неё не просил, и как ни старалась она узнать о чувствах сына, он был сдержан:

«Всё как обычно». «Ты чем то расстроен?» — интересовалась она, когда изредка замечала его грустное лицо. «Нет, maman, тебе показалось» — всякий раз отвечал он с лёгкой улыбкой. Почти ежедневно у неё они пили чай только вдвоём, весело болтали. Разговаривали они всегда о погоде, светских новостях, но никогда о его делах.

Санни отступила, осознав, что эмоций сына для неё не существует. Она ощущала, что может «пробить» между ними «стену» только одним пока ещё доступным ей способом.

— Но я знаю, что у будущих офицеров большие расходы. Твои обеды и один пошив мундира стоит страшных денег. Никола, я прошу тебя, ничего не скрывать от матери. Тебе сейчас нужны средства?

И, не дождавшись его ответа, она быстро поднялась, прошла в свой будуар и вскоре вернулась оттуда с большим конвертом в руке.

— Вот здесь тебе деньги. И не спорь!

— Но maman… — беспомощно возразил он.

— Бери, и если будет нужно, возьмёшь ещё. Я совершенно не знаю этих нынешних цен.

Покорно целуя руку матери, Никола взял конверт и поклонился.

— Благодарю! А теперь позволь мне удалиться — ещё нужно успеть посетить занятия в манеже.

И он вышел от неё так же стремительно, как и пришёл. Она понимала, что общество стареющей матери её молодого, красивого сына уже напрягает. Ничего теперь не поделаешь! Вероятно, у него есть и серьёзные увлечения. Когда Никола был подростком, то мог много искренне говорить о своей симпатии к разным барышням, которых встречал на детских балах и прогулках, а Санни это было безразлично — она сухо отвечала и почти его не слушала — более всего в ту пору её тяготили не влюблённости сына, а бесконечные романы Кости. Она «тонула» в своей боли, а потом привыкла, и, кажется, уже не знала более никаких чувств. Достоевский