Богун - Яцек Комуда
— Это конец! — крикнул Одрживольский Собескому. — Сейчас табор сомкнут и выбьют нас до последнего! Поворачиваем!
— Прорвемся! — крикнул в ответ Собеский, перекрывая свист пуль, крики людей и ржание коней. — Назад!
Он махнул буздыганом, и трубачи заиграли сигнал к отступлению. Гусарские хоругви начали поворачивать к западной стене табора.
— Бей, кто в Бога верует! — крикнул Собеский. — Вперед, паны-братья!
— Бей! Убивай!
Гусары и панцерные как один ринулись на ряды запорожских телег, у которых клубилась толпа молодцев. Они налетели на возы и повозки, и обезумевшие кони ударились о них грудью. Зазвенела сталь, кровь полилась гуще, когда на них бросились запорожцы с косами и копьями, а всадники сошлись в смертельной ярости с молодцами, защищавшими прорыв.
А потом из-за телег раздались выстрелы. Запорожцы отвечали убийственным огнем из рушниц и полумушкетов. Пули свистели у ляхов над ушами, убивали коней, срывали с седел всадников, которые отчаянно пытались прорубить себе дорогу к свободе.
— Вперед, псовая кровь! — крикнул Собеский. — Бей, убивай! Рубите возы!
***
Богун метался между телегами на своем прекрасном коне. Он не знал, что делать. Засада, которую он устроил, удалась слишком хорошо. Почти весь полк польской конницы был заперт в страшной ловушке из возов. В его руках была… жизнь Собеского.
Но что ему было делать? Прервать все? Открыть ворота табора? Он бился с мыслями, не зная, как поступить, дергал свой оселедец, грыз ус, бил себя булавой по бедру…
А потом наклонился в седле к Филыпу.
— Открывайте ворота! — рявкнул он. — Ляхи все равно прорвутся! Слишком их много! Они вырежут наших в таборе!
Филып оцепенел. Но отнюдь не от слов Богуна. Он смотрел через его плечо на то, что творилось за спиной атамана.
Богун обернулся и окаменел. Прямо за ним на своем роскошном буланом коне, взятом с конного завода Сангушек, с гетманской булавой в руке, стоял Хмельницкий.
— Вот и удалась снова богуновская штучка! — весело воскликнул тот, скаля желтые клыки. — И кто бы мог подумать, четыре ляшские хоругви в наших руках. Ну же, перестреляй ляхов, пан полковник! Кончай с ними! Избавь их от позора!
— Молодцы не выдержат! Мы потеряем пехоту, пан гетман!
— С каких это пор ты стал таким чувствительным, Иванко? Неужто тебя тошнит от вида молодецкой крови, как какого-нибудь щеголя? Мало ты ее видел? Пехота выдержит, я тебе говорю. А если не выдержит, мы пришлем подмогу. Славно ты потрудился, пан Богун. Тимофей с молодцами и орда Нурадина уже под Ладыжином. Ты отвлек на себя внимание и злость ляхов, так что можно сказать, мы выиграли всю битву, ибо другие наши полки подойдут к лагерю незамеченными.
Богун пробормотал проклятие.
***
— Герр оберстлейтенант! Казаки сомкнули табор! Они заперли внутри герра Собеского!
Дантез прикусил губу. Он и сам видел, что произошло. Марек Собеский оказался в безвыходной ловушке. Даже отсюда Бертран слышал выстрелы, крики убиваемых, стоны раненых и звон скрещивающихся сабель. В таборе шла битва не на жизнь, а на смерть, за каждую пядь свободной земли. Казацкие цепы, кистени и косы собирали обильную дань польской кровью.
— Герр оберстлейтенант, мы не поможем полякам? Не выручим товарищей?!
— Собеский зашел слишком далеко. Нам не пробиться через табор! Стоять на месте!
— Herr Gott! — выдавил смешавшийся вахмистр. — Jawohl!
Дантез молчал. Все складывалось превосходно. Вот и стало у него одним врагом меньше.
***
— Пан гетман, гусария готова к атаке на табор! — крикнул Зыгмунт Друшкевич.
Калиновский взглянул в сторону окровавленного казацкого «котла», в котором кипела битва.
— Ждать! — скомандовал он. — Никто не двинется без моего приказа.
— Там гибнут наши! — крикнул Друшкевич.
— Ваша милость не оставит Собеского на растерзание черни! — сказал Пшедвоеньский. — Мы готовы к атаке.
— Это уловка Хмельницкого.
— Собеский и Одрживольский погибнут!
— Солдатское дело.
— Пан гетман, я прошу, не оставляйте их без помощи!
Калиновский сощурил свои близорукие, злые глаза.
— Первому, кто отдаст приказ атаковать, — прошипел он, — размозжу башку булавой. По рядам!
***
Гусарские и панцерные хоругви бессильно отхлынули от стены возов, оставив за собой трупы людей и конскую падаль, пятна крови, изрубленные, расколотые телеги. Казаки прятались за колесами и под осями — появлялись на мгновение, чтобы сделать выстрел, а затем исчезали, чтобы взять у своих товарищей заряженное оружие.
Поляки не могли разорвать табор, не могли прорубить себе дорогу к свободе. Смерть заглянула в глаза молодому полковнику. Столпившиеся среди возов всадники падали от пуль казацких пушек и аркебуз, валились с коней, сраженные косами, пронзенные копьями, стянутые на землю, падающие с окровавленных скакунов.
— Назад! — отчаянно взревел он. — Мы должны прорваться!
***
Дантез бился с мыслями. Он смотрел на ряды польской конницы, что показалась из-за холма, но гетман Калиновский остановил атаку, не желая помогать Собескому. Это было безумие, за которое Калиновский должен был поплатиться булавой. Это была кара за то, что тот заступился за Тараса…
А тем временем рядом сражалась и гибла гусария. Самая великолепная конница, какую когда-либо видел Дантез. В трех выстрелах из лука умирал Марек Собеский, который заступился за него под виселицей в Пшемысле. Умирал Одрживольский, полковник из полковников Речи Посполитой, степной рыцарь, муж чести и добродетели. Валились с седел на окровавленную землю гордые и надменные польские шляхтичи, которых Дантез так ненавидел. И которыми так… восхищался.
Он не мог произнести этого слова. Не знал, что с ним творится. Независимо от присяги, которую он принес, независимо от миссии, которую должен был исполнить, он не мог стоять и смотреть на смерть, уносящую его товарищей по оружию.
«Стой, глупец! Стой и не двигайся», — шептал ему на ухо голос Евгении.
Однако Дантез не мог просто стоять и ничего не делать. К дьяволу, черт побери, с него было довольно. Sacrebleu!
Одним движением он выхватил палаш из ножен и дал знак литавристам.
— Вперед!
Рейтары взревели как один. Свистнули извлекаемые из ножен сабли и палаши, над полем боя сверкнуло шестьсот обнаженных клинков.
Они пошли рысью, без приказа, прямо на тыльную
