Богун - Яцек Комуда
— Готовь оружие!
В руках рейтаров сверкнули полугаки и пистоли. Казацкая крепость росла в глазах.
— Feuer!
В оглушительном грохоте они дали залп в спины запорожцев. Сначала первый ряд, потом второй.
— Halt!
Словно буря, они обрушились на слабо защищенные тыльные ряды табора. Дантез первым доскакал до возов, чудом увернулся от удара копьем, а затем ударил наотмашь, размозжив казацкую голову. Его конь заржал, встал на дыбы, а когда опустился, француз рубанул следующего резуна — быстрым, уверенным ударом распорол ему плечо вместе с рукой. Рубя, отбивая удары, топча казаков, он прорвался к первым воротам табора.
— Рвать табор! — крикнул он.
Он замахнулся и рубанул со свистом. Цепь, протянутая через борт воза, со звоном лопнула. Рейтары соскочили с коней, бросились оттаскивать в сторону телеги.
— Вместе, дружно-о-о!
Возы дрогнули, сдвинутые сильными руками, и открыли проход внутрь табора.
— За мной!
Словно вихрь, рейтары ворвались на улицы табора. Казаки, атакованные спереди гусарами и панцерными Собеского, не продержались и пол-молитвы. Они разбежались, как только им на шею сели люди Дантеза. Быстро и слаженно рейтары перерубили веревки, развернули и откатили таборные возы, отскочили в стороны. И тогда окровавленные польские всадники начали вырываться из котла.
— Назад! — крикнул Дантез. — Zurück!
Рейтары рассыпались, уступая дорогу гусарии. Панцерные хоругви вырвались на свободу с визгом, хрустом и грохотом, с шумом крыльев и звоном доспехов. В тылу табора еще раз бессильно сыграли запорожские пушки, загрохотали барабаны.
А Дантез остановился в стороне и снял шляпу.
А затем поклонился Собескому.
***
— Ты с кем? С нами или с поляками?!
Дантез молчал. Дрожащей рукой он поднес ко рту кубок с вином. Евгения со злостью фыркнула, ударила его по руке, выбив сосуд. Дантез схватил ее за запястье и удержал.
— Если бы я знал, кто вы. Если бы я знал лицо Пана Смерть… Будь уверена, тогда я был бы куда более верным слугой.
— А я уверяю тебя, что для твоей шеи лучше, что ты не видел его лица.
— Кто он, Евгения?! Почему он возложил на меня такое страшное бремя? Зачем он хочет совершить столь чудовищное преступление?!
— Уверяю тебя, пан Дантез, что его бремя не легче твоего. Как ты думаешь, что он сделает, когда узнает, что ты злоупотребил оказанным тебе доверием? Собеский жив. А должен был погибнуть. С минуты на минуту вспыхнет конфедерация. С минуты на минуту все наши планы обратятся в прах. Можешь ли ты мне сказать, почему ты помог ему выбраться из табора?!
Дантез молчал.
— Сколько тебе заплатили за предательство, сударь кавалер? Пять тысяч? Десять? Что дали тебе Собеский и Пшиемский, что ты вдруг начал их поддерживать?!
— Они вернули мне самого себя, — выдавил Дантез. — Поляки показали мне… меня таким, каким я был когда-то. Не бойся, я не предал. Это была лишь короткая минута сентиментальности.
— Сентиментальности?! Ты сошел с ума, Дантез! Что мне написать Пану Смерть? Что ты больше не на нашей стороне?!
— Собеский не повредит нашим планам. Конфедерация еще не создана…
Она язвительно рассмеялась, а потом посмотрела ему прямо в глаза.
— Собеский и Пшиемский вступили в переговоры с казаками. Еще день, два, и они подпишут новое соглашение, не оглядываясь ни на короля, ни на гетмана, ни на шляхту. А потом двинутся на Варшаву. Если это случится, все наши старания и гроша ломаного стоить не будут.
— Соглашение? С казаками? Как это?! — вскричал Дантез. — Как такое возможно?
— Они обвели нас вокруг пальца, пан-брат. Что теперь? Что нам делать?
Дантез опустил взгляд. Это было… невероятно.
— Откуда ты все это знаешь?
— Я переспала со слугой Пшиемского. У него был длинный язык. Как у всех мужчин.
Дантез закрыл лицо руками.
— Это… это невозможно. Польские шляхтичи… с резунами? Такого не могло случиться!
— Лучше думай, что нам теперь делать!
— Мы не можем этого допустить. Ты знаешь, где ведутся переговоры?
— В Тараще, в старой церкви.
— А посему, Евгения, мы должны действовать. Возьми тридцать рейтаров, отыщи пана Барановского и расскажи ему обо всем.
— А что потом?
— Потом? Отыщите казацких посланников. И отправьте их на самое дно пекла!
Она кивнула.
— Меня зовут не Евгения, — прошептала она.
— Так как же? — он сгреб ее в охапку и запечатлел на ее губах долгий, страстный поцелуй.
— Я — Юстына Годебская.
— Ты не француженка? Я думал, ты из фрейлин королевы.
— Может быть. А теперь прощай, любезный…
— Евгения… то есть… Юстына… Ты… вернешься?
— Ты не поедешь со мной?
— Если вспыхнет бунт, я буду единственным сторонником Калиновского. Я не могу отсюда уехать.
— Тогда прощай.
— Ты вернешься ко мне?
— Может быть.
***
Едва солнце озарило клубы тумана, висевшие над Бугом, едва из испарений показались холмы и леса, как перед воротами лагеря зачернели силуэты людей и коней.
Они возвращались, разбитые. Раненые на окровавленных, покрытых пеной конях, что медленно плелись, хромая, ведомые под уздцы товарищами и слугами. Приближались солдаты, покрытые грязью и кровью из ран, в рваных жупицах и рейтроках, в погнутых доспехах, в изрубленных кольчугах.
— Хмельницкий идет! — крикнул драгунам у лагерных ворот Станислав Гурский, поручик панцерной хоругви, держась за разрубленную голову, перевязанную окровавленной корпией. — Орда! Они разбили нас! Будите гетмана!
Забили тревогу, и лагерь наполнился лязгом оружия, конским ржанием, грохотом, гомоном и криками. От уст к устам, от шатра к шатру, от воза к возу неслось одно, сокрушительное слово:
— Казаки!
Поспешно накинув вамс и рейтрок, Пшиемский вскочил на коня и помчался к воротам лагеря. Вскоре появился Собеский, подъехал Одрживольский, Корицкий, Незабытовский и вся остальная старшина. За ними из лагеря высыпали товарищи и слуги из-под хоругвей, и вскоре вся толпа солдат собралась на лугу перед ним.
— Что происходит?! — воскликнул Пшиемский. — Где Хмельницкий? Где татары?!
— Они окружили нас! — простонал Гурский. На его повязке появились новые пятна крови. — Орда Карач-бея перешла Буг под Четвертиновкой!
— Как это? Ведь под Ладыжином переправа взята! Богун разбит. Он отступил? Не может быть!
— Это была уловка! Богуновская хитрость! Пока мы развлекали казаков, остальное войско вместе с ордой перешло броды под Четвертиновкой и Сороками! Горе нам!
Они подняли головы, услышав грохот копыт тяжелых рейтарских фризов, шум конского
