Богун - Яцек Комуда
А потом вытаращил глаза и рухнул на стол. Богун снова подсунул ему паланку, но старый гетман захрипел. Наконец, после целого дня пьянства его сморил сон.
Тихо Богун открыл ларец, вытащил из него помятый пергамент. А затем сунул его за пояс и вышел из шатра. Быстрым шагом он направился в канцелярию Выговского.
***
— Пан гетман!
Калиновский сощурил близорукие глаза и уверенной рукой усмирил норовистого скакуна, который шарахнулся, когда к нему подлетел Чаплинский. Поручик махнул булавой на север, в сторону тракта, ведущего на Умань.
— Казаки идут!
— Велика ли их сила?
— Тысячи четыре будет! Идет целый полк и ватага черни — ее еще столько же наберется. При конных семенах есть и орда. Верно, передовой отряд.
— Далеко они?
— В полумиле отсюда. Идут на брод, прямо, как из пращи пущенные, на Четвертиновку.
— Ожидают ли нас?
— Где там! Словно на свадьбу идут!
— Хоругвям по коням!
Приказ был исполнен быстро и без лишнего шума. Солдаты Собеского и рейтары Дантеза вскочили на ноги, а ротмистры и полковники начали собирать своих людей.
— Панове, — обратился Калиновский к полковникам. — Вот мы и дождались резунов! Задержим их перед бродом, а я стяну остальное войско с дорог и трактов!
— Это может быть казацкая уловка, — возразил Одрживольский, — чтобы мы поверили, будто орда и запорожцы хотят форсировать реку под Четвертиновкой, а не под Ладыжином.
— Не ослышался ли я, не ворон ли прокаркал?! — взорвался Калиновский. — Ваша милость хотите меня воевать учить?! Слава Господу, булава и командование еще при мне! Я приказы отдаю.
— Я лишь советую.
— Песье дерьмо твои советы. У Хмельницкого слишком мало войска, чтобы решиться на разделение сил. Пан Собеский…
— Слушаю, пан гетман.
— Возьмешь свой полк и ударишь по казакам. Ты должен остановить их в поле перед бродом. В это время я стяну остальную конницу из лагеря.
— Так точно!
— Выступай немедля. И бей без пощады. Когда резуны понюхают пороху и отведают наших сабель, не так охотно будут реку форсировать!
Собеский вскачь помчался к своим отрядам. Он подскакал к поручикам и ротмистрам, собравшимся вокруг огромного дуба.
— По хоругвям! — приказал он. — Трубить в мундштук. Через полкварты выступаем. Кто желает, ваши милости, можно перед битвой на гарц, только недолго!
Поручики и ротмистры разъехались по своим ротам. Все было уже решено, приказы отданы; гусарские и панцерные хоругви начали двигаться через лес и березняк на восток, к небольшим холмам. Кони шли рысью и шагом, бодро фыркая на добрую примету.
Собеский значительно опередил своих людей. Он выскочил вперед войска, проехал березняк, ручей и первым въехал на холм. Он знал, что тем самым рискует быть обнаруженным казаками, но битва все равно должна была начаться с минуты на минуту, так что он не заботился о предосторожностях. Он галопом въехал на пригорок, который был, по сути, старым, размытым дождями курганом.
Он остановил коня. Здесь, на возвышенности, он чувствовал себя вольным, как птица, глядя на открытую, плоскую степь, замкнутую на востоке линией далекого леса, на юге — холмами, а на севере — долиной небольшого, болотистого ручья. Он прикрыл глаза от солнца и посмотрел на восток.
Казаки приближались быстро. Он отчетливо видел идущую редкой лавой запорожскую конницу и движущуюся рядом орду. Дальше шел табор — шесть, а может, и восемь рядов возов, прикрытых пехотой: молодцы с ружницами шагали у крайних рядов телег, защищая прежде всего коней. Табор был уже готов к бою. В возы насыпали навоз и землю, в промежутках между ними вели пушки. Тылы укрепленного лагеря стерегла казацкая чернь — среди трав и зарослей серели свиты и кожухи. Быстрым шагом там двигалась вооруженная ватага — хлопы и бедные казаки, несшие кистени, копья, цепы и косы, насаженные на древки острием вверх.
Собеский почувствовал, как сердце его забилось все быстрее и быстрее. Он выдвинулся еще дальше вперед — одинокий всадник среди трав — и уперся руками в бока. Он стоял на фоне неба, словно последний польский рыцарь в степи, как великий пан, взирающий на плебейскую армию челяди и обозников, чей натиск с минуты на минуту должен был разбиться о польские груди. Но ведь это были не трусливые обозники и челядь. По степи шло войско, которое годами било кварцяные хоругви Речи Посполитой под Корсунем, Пилявцами и Зборовом.
Вскоре его заметили на фоне голубого неба. Казаки показывали на него друг другу, двое из них повернули в сторону табора. Несколько молодцев, сидевших на добрых, трофейных польских конях, вырвались вперед. Они быстро пришпорили скакунов и помчались навстречу одинокому ляху.
Собеский даже не двинулся с места. Он видел, как казацкий табор замедлился и начал останавливаться, формируя каре. Полковник знал, что этого нельзя было допустить. Однако построение лагеря из возов было делом нелегким и, прежде всего, требовало времени. А его у казаков уже не было.
Топот молодецких коней нарастал. Собеский уже видел перед собой морды коней, серые и зеленые свитки казаков, слышал усиливающийся грохот копыт.
— Галла! Галла! — завыли запорожцы по-татарски.
Полковник не шелохнулся. Казаки были близко. Двести шагов еще… Сто пятьдесят. Уже, казалось, они налетят на Собеского со всех сторон, схватят его, убьют, растопчут копытами коней!
Они были в полувыстреле из лука от места, где стоял полковник, когда земля содрогнулась, а из-за пригорка вскачь вылетела лава польских гарцовников. Быстро, как молния, словно морская волна, омывающая скалистый гребень, она расступилась, миновав Собеского, а затем обрушилась на мчащихся казаков. В одно мгновение зазвенели сабли, грохнули пистолеты и полугаки, свистнули стрелы, раздались крики и предсмертные хрипы. Застигнутые врасплох молодцы тут же дрогнули. Часть свалилась с коней, упала на землю, другие начали поворачивать, бежать в сторону табора. Поляки и рейтары бросились за ними. Вскоре из лагеря к ним на подмогу выскочило еще больше казаков; среди трав начались стычки и поединки. Стреляли друг в друга из пистолетов, разили из луков, сшибались с саблями и кистенями.
Собеский не стал дожидаться исхода гарца. Быстро, как ветер, он ринулся к равнине, ибо его гусарские и панцерные хоругви наконец с грохотом копыт вышли из-за пригорка и встали в две линии, под развернутыми знаменами.
Шум и крики поднялись, когда полковник подлетел к своей гусарской
