Бриллианты в мраморе - Анна Милова
До своей азиатской ссылки Никола, недолго прожив в своём родовом имении Владимирской губернии, и, тоскуя в непривычной обстановке скучной провинции, почти без интересного общества, решил перебраться в Туркестан осваивать недавно завоёванные Россией земли. Туда же со своим немногочисленным багажом он собирался взять и все, сделанные Антокольским рисунки Фанни, и даже её мраморную статую. Где бы он ни жил, ему хотелось видеть её в своём доме.
Перед отъездом он получил от неё последнее письмо, в котором она кратко сообщила ему, что государь прощает её и она срочно уезжает из Петербурга к себе на родину, чтобы больше никогда не вернуться в Россию. Прочитав её письмо, он тут же порвал его на мелкие кусочки. После, взяв в руку огромную кувалду, Никола разгромил ею стоящую в вестибюле его дома обнажённую мраморную Фанни. Покончив с этим, он велел своим людям заложить телегу, перенести туда останки мраморной статуи, и сам сел править лошадью. Подъехав к крутому обрыву реки Нерли, он резко столкнул телегу под откос. Скатившись с дороги, она полетела по склону. Отвалившись от телеги, несколько деревянных досок смешались с глыбами белого мрамора, и, подпрыгивая, полетели в глубокую воду. Так он и разбил свою первую любовь. Больше Никола ничего о ней не слышал.
Вот же проклятая американка! Наказание Господне. А может, она и не американка вовсе? Фанни всегда гордилась тем, что наследовала свою обольстительную наружность от своей бабки- француженки, которая учила её музыке, хорошим манерам и всегда держала себя так, будто всю жизнь провела при царском дворе. Фанни рано осиротела, её родители умерли от какой- то эпидемии, а её воспитала в сознании своего превосходства эта бабка. Как же он был слеп… И спустя годы Никола не мог объяснить себе, почему сумел её так сильно полюбить.
Да и была ли когда- то в его жизни любовь? Кто любил его самого? Да никто. «Любовь людей надо заслужить» — с детства твердил ему отец. Вот Никола и привык заслуживать — вечно ставить себя «на второй ряд», носить маску, стараться угодить, быть хорошим. Он вырос и эта маска стала его сутью.
А сам его отец чем заслужил такую любовь своей жены? Его хватило лишь на то, чтобы реформировать русский флот, да крутить роман с балериной, как можно меньше появляясь в доме своих законных детей. И мать не любила Николу, что бы там она ни говорила. Зачем ей всю жизнь нужно было тосковать по этому изменщику до своих последних дней, когда рядом был любящий сын? Сколько раз он заставал её печальной — с каким удовольствием она предавалась своей скорби, она почти всегда говорила лишь об отце, помнила мельчайшие подробности из его жизни, а «любимый» Никола должен был её утешать. Она не щадила чувств сына и всегда была к нему холодна. А он с детства считал её идеалом красоты и женской мудрости, почитая, как Богородицу. С возрастом мать начинала его раздражать, он жил в бессильной и тихой злобе, не понимая, в чём была его вина. Он ковырял тогда ножом в окладе не бриллианты, а своё одинокое сердце. И никогда не ощущал за это никакого стыда.
За последние годы Никола сильно сдал, постарел и обрюзг. Его стало подводить крепкое прежде здоровье. Ему нужно было что- то решать со своей дальнейшей судьбой… Жена его умерла да он особенно по ней не горевал, дети давно жили отдельно. Женился он скорее по необходимости, чтоб не умереть от тоски на чужбине. Разумеется, в ней не было красоты и прелести Фанни, жену он не любил и она это знала, но почему- то не бросала его. Но теперь Надежда умерла, и Никола будто разом лишился многолетнего, надёжного «костыля» — опоры, которую он в ней видел. К тому же в советской стране начались репрессии против «бывших людей» и бродили тревожные слухи о судьбе изгнанного в ссылку в Екатеринбург царя Николая II с семьёй. Ники ему было искренне жаль — он ещё помнил племянника застенчивым, добрым мальчиком — уже тогда характером он был похож на своего деда Александра II. По поводу судьбы прочих своих «бывших» родственников Никола лишь презрительно усмехался. Да, пожалуй, и по поводу своей судьбы тоже. Он понимал, что судьба его не сложилась и не сложится уже никогда, и жизнь его уже летит в пропасть, как снежный ком. «Моё присутствие на земле лишь формальность» — часто думал он и прежде.
Прежде у него хотя бы имелась цель — он начал обустройство города. Николе разрешили воспользоваться своим капиталом, и в отместку Петербургу он решил обустроить там своё царство и быть там хозяином. Он построил в Ташкенте не только свой дворец, так напоминавший дом, где он жил с Фанни, но и театр, больницу, школу. Те дела отвлекали его от горьких воспоминаний.
Весной 1918 года к нему в дом пришла группа вооружённых солдат и объявила бывшему Романову, что отныне всё его имущество принадлежит советской власти.
— Но я хочу просить хотя бы остаться жить в своём доме, — просил он их.
— Обращайтесь к комиссару ЧК! — ответили ему.
Он смело, даже развязно вошёл в приёмную советской комендатуры. Там за письменным столом сидел секретарь комиссара. Никола почтенно ему поклонился, снял со своей головы соломенную, летнюю шляпу, оправил элегантный деловой костюм, поправил золотое пенсне на носу.
— Меня обещал принять комиссар Евдокимов, — с большим достоинством сообщил Никола секретарю.
— Обождите здесь, я сейчас доложу.
— Против проклятого царского режима боролся и я! — сразу перешёл Никола к делу в кабинете комиссара. — Именно поэтому ещё за много лет до октябрьской революции меня объявили сумасшедшим и сослали в Туркестан. И даже, когда началась февральская смута, я был первым Романовым, кто не испугался за свою жизнь и надел на свой пиджак красный бант.
— Вот как? — усмехнулся комиссар. — И в чём же, позвольте Вас спросить, заключалась ваша борьба с проклятым царизмом?
— В чём заключалась? — обиженно прищурив глаза, повторил Никола. — А в том, да будет Вам известно, что ещё в те времена, когда революционеров казнили на виселице, я покусился на честь моей семьи, семьи этих тиранов и крепостников, веками унижавших
