Бриллианты в мраморе - Анна Милова

щедрое содержание от мужчин, молодой особой лёгкого нрава. Было установлено, что Никола тратит на неё крупные суммы денег, регулярно оплачивает счета дорогих магазинов. Он начал выводить её в лучшее общество, где она и была замечена с похищенными бриллиантами в украшении. Оставалось лишь уточнить их происхождение. Ну а далее в «коварную» игру вступил, сумевший войти в доверие к авантюристке, близкий приятель Николы, преданный государю гвардеец, молодой князь Георгий Голицын. До поры до времени он и играл роль её обожателя.

На допросе Фанни Лир призналась, что великий князь действительно подарил ей крупные бриллиантовые серьги в золотой оправе, напоминающей цифру восемь, и сообщил ей, что их по его заказу сделал знакомый ювелир. В свою очередь сам Никола заявил Трепову, что совершил преступление в каком- то помутнении рассудка и теперь ничего не может объяснить.

Таким образом судьбу всех фигурантов этого дела будет решать сам государь. Конечно же, благородный и мягкий Саша уступит отчаянью матери, но трудность здесь в том, что с недавних пор ему часто нездоровится и всё управление делами энергично забрал в свои руки его наследник. Как бы то ни было, защитить сына — её материнский долг.

К утру Санни уже собралась в дорогу — её племянник, молодой цесаревич Александр Александрович с давних пор жил со своей семьёй в Аничковом дворце.

— Возмутительный случай! — кричал он ей, уже весь пунцовый от гнева. — Ваш родной сынок, тётушка Санни, влез в Вашу же спальню, «как тать в нощи» и украл у собственной матери драгоценности и откуда? Со святого образа, со свадебного подарка его же деда. Да о чём Вы меня просите? — Он постучал своим огромным кулаком себе по лбу. — И Вы ещё пришли ко мне просить государя помиловать его!

Ей казалось, что его высокая, мощная фигура сейчас вырастет ещё больше и проломит стены кабинета, а два огромных, сжатых от злости кулака сомнут его дубовый, письменный стол, как щепку. Ей впервые сделалось страшно оставаться с ним наедине.

— А наш простой народ и даже аристократы ещё и сетуют, что мы плохо живём. Да разве же воры могут жить хорошо? Если люди даже благородного сословия ведут себя так недостойно.

— Как мать я, возможно, была слепа, но я люблю Николу больше всех моих детей. И прежде ничего дурного я в нём не замечала.

— Вы не любили его, а только баловали. Если б любили, то и спрашивали бы со всей родительской строгостью.

— Ваше высочество, но что же я могу теперь поделать? Если в чём и была моя вина, то я уже вдоволь наказана поведением моего сына. И как мать я его прощаю. Александр, прошу Вас, будьте милосердны хотя бы ко мне. У меня уже больное сердце. Ведь у Вас тоже растут сыновья.

— Не нужно говорить мне о моих сыновьях, тётушка. Хотя Ники и Жоржик те ещё оболтусы, но до такого не дойдут, — он поднялся из- за стола и, повернувшись к висевшим в красном уголке иконам, страстно перекрестился. — У них отец другой. Это всё дядя Костя виноват, его дурной пример — семью другую завёл и даже кучу детей в ней нажил. Вот до чего довёл либерализм. Вот они и выросли, дети реформ. Но я не таков, я вам всем не papan. Всё, хватит, забудьте о вольнице.

" А Вы не смеете говорить мне такое о моём муже', — громко, внутри себя закричала Санни ему в ответ. Но сейчас ради сына она должна вытерпеть все унижения.

— И я всегда говорила Косте то же самое — Россия ещё не готова к освобождению крестьян и конституции. Но он и слушать меня не хотел, уверял, что во всём поддержит брата — царя- освободителя. — жалко пыталась оправдаться она, хотя ни о чём подобном они с мужем почти и не говорили — он всегда избегал серьёзных разговоров, ему бы и в голову не пришло с ней советоваться. Может быть, ныне он и говорит о чём- то подобном со своей любимой балериной. Если бы Косте было нужно, она поддержала бы его в любых начинаниях. Если б только она была бы ему нужна…

— Сына вашего я помиловать не могу, это дело уже не семейной, а государственной важности. Да, вот что, забыл Вам сказать — от его проделок пострадали и мы с женой — именно после одного из визитов Николы к нам в дом с рукодельного столика Минни пропал её любимый золотой карандашик, который весь день до этого пролежал на своём месте. Мы, разумеется, и подумать на Николу не могли, но позже всё стало ясно.

— Александр, я уверена, что это недоразумение — карандаш Минни просто закатился под ковёр, а…

— И любезный сынок Ваш не соизволил даже ни в чём покаяться, — перебил он Санни. — Нет, тётушка, здесь я Вам не помощник. Могу Вам только посочувствовать. Мне Вас очень и очень жаль.

Александр поднялся из- за стола, давая понять, что аудиенция закончена.

«Бесчувственный, жестокий солдафон» — горько вздыхала она, садясь в свою карету. — «Никола, мальчик мой! Ну почему ты не сказал мне, что этой женщине нужны бриллианты? Тогда я отдала бы ей все свои драгоценности, лишь бы она была довольна, лишь бы ты был счастлив с ней.»

Свои бриллианты Санни теперь стала называть «слёзы Богородицы». Когда она уезжала из Германии, её мать говорила ей, что в России она обязательно будет счастлива, ведь там у неё будет всё, что пожелает душа. У неё всё было, только счастье длилось недолго. Всё оно обрушилось в этих прочных, каменных стенах, как карточный домик. Измену Кости ещё можно было терпеть и к этой боли она уже привыкла. Теперь ей нужно было привыкнуть к боли от предательства сына.

И за какие же грехи от её прежнего счастья остались одни руины?

Глава XIV

Лето 1918 года выдалось в Ташкенте необычно холодным, но в душе Николы как- будто даже потеплело. Октябрьскую революцию 1917 года он встретил с восторгом и надеждой на то, что новое большевистское правительство наконец- то оценит все его труды и идеи.

Подумать только! Наконец свершилось то, о чём он мечтал с юности — и в его России засияет царство свободы и сбросит с себя ненавистный царский гнёт. Гнёт, который объявил умалишённым подлецом и вором своего же преемника.

В одном из последних писем к нему Фанни клялась в любви и умоляла его её