Комиссар и комбриг. Армейско-партизанские мемуары - Герасим Алексеевич Кирпич
И тут я рассказал Козлову правду о себе: кто я и какие мои настоящие имя и фамилия. Мой товарищ сначала как-то недоверчиво посмотрел на меня и сказал:
– Ну вот, и зовут тебя не так, как ты говорил в лагере, и чёрт знает кто ты такой…
Я рассмеялся:
– Брось, Михаил Петрович, я не провокатор, ты сам пойми, нельзя было иначе, не мог ведь я довериться, не узнавши тебя. Вообще, Михаил Петрович, давай будем осторожны. Знаешь, предателей и шпионов немцы имеют немало и среди тутошнего населения.
Козлов успокоился.
– А… ну что же, мне ведь всё равно, как звать тебя. Звал Александром, теперь буду звать Михаилом. И я Михаил, мы с тобой, значит, тёзки.
Покурили, поговорили и снова двинулись дальше лесом.
К вечеру мы подошли к какой-то довольно большой деревне, влево от нас за небольшой речкой. Впереди лес кончался, и на опушке виднелась какая-то солидная кирпичная постройка. Чтобы добраться до следующего леса, надо было пересечь довольно большое поле, в котором население серпами жало вручную ячмень и овёс. Выйдя на опушку, стали наблюдать за деревней.
По улице ходили какие-то люди. Но кто такие? Разобрать трудно. Вдруг моё внимание привлёк человек, сидящий на завалинке хаты. Когда пригляделся внимательно, мне показалось, что человек одет в немецкий, мышиного цвета, мундир.
– Козлов, смотри хорошенько, ведь это немец.
Козлов посмотрел.
– Да, похоже, что немец. Здоровый человек не будет в такой день сидеть на завалинке, когда страда и люди все в поле.
Ждать ночи, чтобы перейти поле, нам сильно не хотелось. Недалеко от нас, в конце деревни проходил глубокий овраг, который кончался в середине поля. Решили пробраться оврагом. Это было очень неосторожно с нашей стороны. Но мы тогда ещё не осознавали всей опасности.
Оврагом прошли благополучно. Но когда вышли в чистое поле, нас увидели все, кто работал там. Прекратили жать и удивлённо смотрели на нас, никто не сказал нам ни слова, но по лицам женщин, по их страху в глазах мы понимали, что в деревне немцы и нас они могут заметить!
Мы кинулись бегом к лесу. Недаром партизаны пели песню, в которой есть слова «что лес роднее дома стал». Как мы спешили к спасительному лесу! И добежавши, юркнули в глухую лесную чащу.
Попробуй теперь нас найди!
Власовцы – народники? Кто такие народники?
Мы двинулись напрямую лесом в южном направлении. Уже было темно, когда мы вышли на противоположную опушку леса. В полукилометре от нас чернели крыши какой-то деревни. Приходилось проводить нашу первую ночь в лесу.
– Знаешь, Михаил, – обратился ко мне мой товарищ, – пойду я в деревню, уже очень хочется молока, авось достану.
– Ну что же, иди! Только осторожнее. Не попадись, пройди сзади в какой-либо двор.
Козлов отправился, а я сел под дерево и задремал. Через некоторое время он пришёл радостный, оживлённый.
– Михаил, смотри, полный котелок молока. Да там я выпил больше этого.
– Ну как тебя приняли белорусы?
Козлов рассмеялся:
– Знаешь, они никак не верят, что я бежавший из плена, а приняли меня за какого-то народника. Хозяйка, которая наливала молока, спрашивает меня: «Ты что, с поста, что ли? Пришёл за молоком?» «С какого поста?» – спрашиваю я. «Не притворяйся и не обманывай, – говорит она, – я ведь вижу, что ты народник». Что это ещё за «народник», Михаил, ты не знаешь?
– Не знаю, – ответил я.
Чёрт знает, что это за название. Всё же я насторожился: «народники» какие-то, «посты». «Пост, – думал я, – что-то тут неладное».
– Михаил, – шептал мой товарищ, – разводи давай огонь. Я хлеба принёс, поедим с молоком.
– Нет, Козлов, – возразил я шёпотом, – здесь огня не будем разводить, пойдём в глубь леса, там и огонь разведём, и спать будем.
Мой товарищ презрительно сжал губы:
– Что, боишься? Ты, оказывается, не из храбрых!
– Брось дурака валять, – промолвил я, – не в этом храбрость надо показывать, надо быть осторожным. Видишь, вот что это? – И я показал поднятый мной на тропинке, на которой мы стояли, окурок папиросы.
– Ну и что, окурок и всё.
– Кто же теперь из белорусов курит папиросы, ты подумай! – ответил я. – Партизанам тоже негде взять их, папиросы эти. Это курили немцы или полиция.
Козлов задумался:
– А, ну ладно, быть по-твоему, пойдём в лес.
Я зачерпнул в низине котелок воды, и мы двинулись в глубь леса. Отошли порядочно, забрались в непроходимую чащу и тут развели огонь. Устроили форменный пир, картошку жарили, с молоком делали пюре, ели в мундире – наелись так, что я наутро заболел поносом. Вознаграждали себя за голодовку в плену.
Только потом мы узнали, как кстати была принятая мной осторожность.
Лес, которым мы шли, был блокирован изменниками власовцами, которых тогда белорусы называли народниками, да и власовцы так приказывали себя именовать.
Местность была на военном положении, все лесные дороги и тропы заняли и стерегли от партизан власовцы, немцы, полиция.
Ввиду этой блокады, партизаны ушли аж в Лепельский район Витебской области, километров за 250 отсюда. Остались только не успевшие уйти диверсионные группы. Да ещё небольшой отряд партизан под командой Суворова. За этим отрядом и рыскали немцы, власовцы и полиция.
Все потом удивлялись, как мы проскочили в это время и этими лесами! Спасло нас то, что я, охотник и уралец, избегал идти дорожками и тропинками, а шёл лесом напрямик по солнцу, невзирая на недовольные бормотания моего товарища, которого всё время тянуло или на дорогу, или на тропинку.
Всех, кого находили в лесу, невзирая на возраст, пол и личности, враги тут же на месте расстреливали без всякого допроса. Только счастливая случайность спасла нас от этой участи, ибо в тот момент, принимая меры осторожности, я не имел никакого понятия о размерах опасности и окружающей нас обстановке охоты за партизанами.
Ещё не взошло солнце, а мы уже тронулись в путь. Ночью выпала сильная роса. Шагая густой травой, зарослями леса, мы оба сильно промокли. Мой товарищ ругался, требовал пойти или дорогами, или тропинками. Я категорически отказывался.
