Под шорох наших дизелей - Сергей Вячеславович Апрелев

— Возможно, но, когда рядом находится иностранный военный корабль, тем паче — вероятного противника, национальную принадлежность принято обозначать, причем именно флагом, — попытался достучаться я до здравого смысла, — а если корабль оставляют, то флаг навсегда уходит под воду с кораблем или же его торжественно спускают. Корабль не тонет, его будут буксировать, значит, флаг должен остаться на мостике, а не пренебрежительно сдергиваться, тем паче на виду американцев. Это что, сдача? «Корабли ВМФ СССР ни при каких обстоятельствах не спускают своего флага перед противником, предпочитая гибель сдаче врагам Советского Союза», — не унимался я, цитируя Корабельный устав ВМФ СССР, того самого флота, в котором я прослужил больше 30 лет!

— Ладно, ладно, разберемся.

Я понимал, что от меня в очередной раз пытаются отмахнуться. Гнев и сознание бессилия буквально затуманили сознание.

— Ну уж это не тот случай, чтобы отступаться, — подумал я и поймал себя на мысли об уместности публичного харакири, о чем тут же и оповестил ассистента режиссера. Та нервно заспешила к шефу.

«Матросы» совершенно оголтелого вида тем временем ломились с кормы на нос, обтекая нестройными рядами рубку. Шла сцена эвакуации на борт дизельной лодки «С-270», которую изображала канадская лодка «Онондага» (английская ПЛ типа «Оберон») с высоченной рубкой.

Явно рассчитывая на мою реакцию, Кэтрин громко и с видимым удовольствием произнесла:

— Настоящие беженцы!

— Ну так что же будет с флагом?

— Теперь будет водружен навсегда.

— И на том спасибо!

Съемка на понтоне с установленной на нем рубкой. Последний съемочный день суперзвезд Форда и Нисона. Сомнительную сцену, где «механический» комдив Полянский следит в перископ за вылетом ракеты из шахты, перенесли. Решено снимать эпизод всплытия во льдах. Харриссон висит на перископе. Кэтрин спрашивает:

— Как наблюдают за льдом под водой в перископ?

— Никак. Перископ, как и прочие выдвижные, опущен, чтобы не повредить. Тем более что все равно ничего, кроме бликов, не увидишь, да и то при подходе к поверхности воды! Какая глубина?

— 30 метров.

— Тем более.

— Странно, а вот другие ребята мне рассказывали...

— Выбирайте сами, кому верить, — чувствуя лед в голосе режиссера, заключаю я. А Кэтрин гордо удаляется.

— Могли бы и поддакнуть, капитан — замечает ассистент.

— В чем? — искренне удивившись, поинтересовался я.

Через час мы попрощались с Харриссоном. Из сердечных объятий следовало понимать, что зла за мои придирки он не держит. А ведь совсем недавно в центральном посту он по- русски в сердцах треснул шапкой о палубу и произнес в ответ на очередное замечание: «Да я что, с тобой... мать-перемать, 10 лет на одной лодке служил?» После чего раздался взрыв хохота, и обстановка враз разрядилась.

Упрямство, переходящее в тупость, зашкаливает. Это бросалось в глаза даже местным ребятам — канадским статистам «экстраз», которые частенько весьма трогательно поддерживали меня под руку в минуты наибольших всплесков идиотизма. Удивившись подобным проявлениям, слышу в ответ:

— Эти тупые янки и нас порой достают. Считают нас отморозками из своего северного штат

В ракетном отсеке огромная банка йода, мешок аспирина и баночка из-под монпасье с надписью «ГЕМОРРОИДАЛЬНЫЕ СВЕЧИ». Вставить бы их сценаристу! А заодно и за фразу преемника бедного Гаврила — доктора Саврана, кричащего в лицо командиру: «Не знаю я ничего про радиацию, нас не учили. А на борту лишь аспирин и йод».

Позднее, когда личный состав начал обгорать и страдать от ожогов, наконец-то позволили расширить номенклатуру медикаментов. На этом я, собственно, настаивал с самого начала, с Калгари, где наблюдал за постройкой макета подлодки. До штатных 1500 наименований, конечно, еще далеко, но знак хороший. Звонок в Питер старому приятелю и флагманскому врачу Мише Горяинову окончательно подкрепил меня.

Так появились фурациллин и линимент синтомицина.

— Вместо линимента, — входя в роль практикующего врача, начал я, — можете смело использовать майонез, — представив, как ряд набивших оскомину физиономий покрывают густым слоем соуса.

— А фурациллин еще проще. Пойдет вот этот лимонад. Шеф отдела реквизита Дерек Блэк — нахальный юноша, смерил меня подозрительным взглядом, почуяв подвох. Несколько раз Дерек просил меня что-то сделать или нарисовать, а потом с видом факира извлекал подлинную вещь, которую якобы добыли его «агенты» в далекой Московии. Судя по его рассказам, он пользовался там бешеным успехом. Впрочем, глядя на него и зная наши нравы, я мог представить это только при условии крупных капиталовложений со стороны Дерека.

А вообще-то на его складе была масса занятных вещей: самовары, «ундервуды», репродукции, портфели и прочие вещицы, вызывавшие ассоциации с далекой Родиной, возвращая в навсегда ушедшее прошлое.

Зал судебных заседаний, где должно разбираться дело командира «К-19». Моя критика эпизода не воспринята, и командира будут не заслушивать на коллегии или военном совете, а попросту судить. Первое, что бросилось в глаза, — дурацкая клетка.

— У нас это появилось только с началом движения по «демократическому» пути, а в 60-е и даже при царе никаких клеток в суде не было и в помине. Явно американское влияние, — поспешил заявить я.

— Нам это необходимо для того, чтобы зрителю было понятней.

— По-моему, Харриссон в нее не полезет.

Так и получилось. Форд предпочел сесть перед клеткой, но это случилось только назавтра. А сегодня я предложил украсить зал соответствующими плакатами. Зная о моей склонности к пародии, руководство отнеслось к предложению настороженно. Но потом согласилось, почуяв в этом своеобразный колорит. Мне был выделен португалец-маляр с художественными наклонностями, и вскоре на стенах запестрели сочные произведения на русском языке:

«Советский суд — самый гуманный в мире».

«Чти уголовный кодекс».

«Советский суд зорко стоит на страже завоеваний социализма!», и, наконец, «На свободу — с чистой совестью».

Последний повесили в клетке. Проходивший мимо Равиль Ильянов, игравший «мятежного» замполита Суслова, подошел ко мне и довольно агрессивно произнес:

— Сергей, я вынужден рассказать, что ты превращаешь все в посмешище.

— Валяй, я этого не скрываю.

— Сними тот, что в клетке, и черт с тобой.

— Я лично ничего снимать не буду.

— Ну, как знаешь.

Тем временем, на съемочной площадке появляется продюсер Фелдман с петлей на шее.

— Это еще что?

— Протест против казни Суслова.

Выяснилось, что хитросплетение сюжета заставляет замполта повеситься. Учитывая редкостную мерзостность персонажа, я сказал, что не против.

Тем временем съемка перешла в море, на борт бывшей видяевской подводной лодки проекта 651 — «Б-77», дважды перепроданной и отбуксированной сначала из Финляндии во Флориду, а затем и в канадский Галифакс. Здесь ей приварили 27 метров корпуса и нахлобучили огромную рубку из пластика, приблизив таким образом к внешнему виду «Хиросимы». Новоявленная «К-19» отличалась широкой палубой, присущей утюгообразным лодкам