За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов

Никогда не придавал Витька сколько-нибудь серьезного значения пересудам баб, забавой это считал, от роду им положенной, и, если попадал к ним на язык, отшучивался либо зубоскалил вместе с ними. Теперь смех баб вызвал досаду. Бросал он тень на Ольгу. Может, и не сказали бабы ничего плохого про нее, но даже от предположения, что мог быть среди них разговор: нет, мол, у девки ни стыда, ни совести, поднималось в душе у Витьки против баб раздражение, и с недобрым этим чувством он рывком отворил дверь пожарки, шагнул за щербатый порог.

Недогонов был в пожарке один. Сидел он за приткнутым к стене столом и на Витькино пожелание ему доброго здоровья кивнул, но руки, как обычно, не подал. Не разобрал Витька, не то зол он был, не то задумчив, и, чтобы не попасть впросак, ждал от него первого слова.

— Садись для начала. — Недогонов указал на скамейку и не сразу спросил: — Отдохнул, надо полагать?

— Можно бы и еще погулять день-другой, — не без вызова сказал Витька.

— Н-да… — хмыкнул Недогонов. — Могла быть от того польза. Могла, — повторил он. — Но не в моей власти продлить тебе отдых. Из правления звонили. Велено посадить тебя обратно на трактор. С происшествием, говорят, потом разберемся, а теперь зябь пахать надо.

Недогонов согнал с лица неопределенное выражение и пристукнул по столу ладонью, давая понять, что решение это ему не по душе.

— Начальству виднее, — как можно равнодушнее сказал Витька, и хоть рад он был такому известию, а не хотел показать перед Недогоновым истинное свое состояние.

— А сам-то ты как думаешь? — отмякнув вдруг, спросил Недогонов.

— Мое дело, Аким Петрович, гектары накручивать. О чем другом пусть начальство заботится.

— По-твоему, над каждым человеком еще и думальщика надо поставить, чтобы примечал все за ним и наставлял его на путь праведный. Так ведь, Викторка, и работать некому будет. Все станут в начальниках ходить.

— Тебе что за печаль, Аким Петрович, кто и где ходить должен? — взъяряя все еще тлевшее в нем раздражение, взорвался Витька. — Ты, кажется, тоже невелик чином. Как и я, что скажут, делаешь.

— Дурак ты, Викторка, — спокойно сказал Недогонов и встал из-за стола. — Я тебя как-то склонял сходить на Афонину елань, да без пользы, вижу, будет, если и попадешь когда в те места.

— И чего ты пристал с этой еланью как банный лист? — на прежнем гневе спросил Витька, но Недогонов не ответил. В окно он смотрел, теребил буйную и седую местами растительность на подбородке и обернулся не скоро.

— Сегодня солому станем скирдовать, — отходя от окна, буднично распорядился он. — Под зябь землю освобождать надо. Главные узлы я на твоем тракторе проверил, а что по мелочи — сам досмотришь.

В пожарку вбежал озабоченный Петр Иванович.

— Ага. Агапов, — обрадовался он. — Решили мы снова тебя на трактор определить.

— Знаю. Уважили.

— Ага. Хорошо. — Но, видно, уловил бригадир в словах Витьки неопадавшее в нем раздражение, нахмурился.

— Ты Агапов, давай без фокусов. У нас план по зяби горит. Без фокусов, — предупредил он, да, похоже, тотчас забыл о Витьке.

Работа предстояла хлопотная, и в заботах исполнить ее в срок и надлежащим образом совсем забегался Петр Иванович, и не все, как распорядиться ему, держал, должно быть, в памяти: блокнот пухлый полистал он, поискал что-то в потрепанных бумажках и ушел из пожарки, как прежде, озабоченным, так, видно, и не вспомнив это докучавшее ему дело или важное какое-нибудь распоряжение.

Витька следом вышел.

На скамейке возле пожарки сидел дед Проня и, выставив на солнце простуженное горло, надсадно кашлял, но, кажется, надрывался больше для вида. На лице его успокоенность угадывалась, сонным было оно и блаженным, как у всякого здорового человека, однако могло ему выйти из-за болезни послабление по службе, и дед Проня изо всех сил прикидывался жестоко простуженным: утирал полотенцем набегавшие на глаза слезы да скорбно поглядывал на подшучивавших над ним баб.

Бабы в любой момент могли переменить разговор, подступиться к кому-нибудь другому или на Витьку его повернуть. Все могли сделать веселые поутру бабы, и, чтобы не попасть им на язык, Витька к трактору направился.

У машины его стоял Саша Рыжий. Сиял он, ухоженный и прибранный: значит, прощен был до следующей провинности и снова восстановлен дома во всех хозяйских и мужских правах.

— Порядок? — спросил он бодро.

— Вроде бы. — Витька на ходу тиснул руку Саши Рыжего и полез под трактор: есть, знал, изъян в картерной прокладке, и проверить ее следовало самому и обязательно.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Сквозь рваную на небе завесу облаков неуверенно проглядывало багровое к вечеру солнце, и от деревьев на обочине, от высоких местами кустов волчьей ягоды лежали на дороге прозрачные, как кружево, тени. По узорчатым этим кружевам шагал Витька, как по диковинной дорожке, и, когда выходил на просторную лесную луговину, впереди колыхалась тоже неотчетливая тень его, и сам он в эти минуты был, казалось, невесомым.

Длинный еще в августе день прошел для Витьки одним часом и без особых примет. Остались в памяти от него лишь все еще мельтешившая перед глазами солома, негнетущая усталость в руках, да ясная, точно въяве, картина, как с криками и бранью разбегались от трактора всполошенные бабы.

Из-под копны вспугнул их Витька, когда подхватил ее стогометателем. Бежали бабы сломя голову и забыли впопыхах под копной брошенные, куда пришлось, грабли.

Слышал Витька, как хрустнул чей-то непрочный этот покосный инструмент под колесами трактора, и невнятные потом бабьи крики.

Неладно пошутил Витька с бабами. Мог и покалечить кого. Бабы грозились пожаловаться бригадиру и, видно, были в большом гневе: проезжая иногда мимо потревоженной у копны компании, Витька ловил на себе их укоряющие взгляды, но, оттого что сидел он опять за рулем трактора