За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
— Попутным, — улыбнулась Ольга.
Смущена она была, перекатывала перед собой ведро с десятком скукоженных от жары сыроежек в нем и обрадовалась, заметил Витька, что спросил он ее об обыденном. О ветре этом, который обязательно оказывается попутным, можно было говорить долго и повернуть разговор в любую сторону, и Ольга, будто боясь, что перебьет ее Витька или истолкует ее появление тут как-нибудь не так, рассказала, что после окончания техникума направили ее в свою область. Директор, сказала, в совхозе, где она работает, человек замечательный, живет она хорошо, да соскучилась по здешним полюбившимся ей местам и приехала в гости к Нениле Корнеевне. Тут вот по грибы, сказала, ходит, лесами любуется, и, точно подтверждая, что приехала в Степановку единственно ради этого интересного для нее занятия, тряхнула ведерко и смолкла.
Витька не понял: то ли боялась она чего, то ли тяготилась чем, но, чувствовал, была неспокойна. Она как будто хотела и не могла вспомнить что-то важное для нее, задумчива была, теребила свободной от ведра левой рукой метелку пырея и вдруг рассмеялась виновато, спохватилась:
— И чего это я все о себе да о себе. Ты-то как живешь?
— Нормально.
— В деревне болтают, на тебя в суд подали. Говорят, ты трактор в каком-то Гнилом логу утопил.
— Ну, бабы! Значит, и сюда эту весть донесли. Было дело, да не так все, — отмахнулся Витька, но уточнять не стал. Известно, знал, Ольге с бабьих слов, что ехал он к ней. Бабы, конечно, расписали эту новость во всех подробностях и с немалым вымыслом: дескать, совсем ошалел парень из-за девки, пьян был, лешак, и угробил тысячных денег казенную машину. Может, и еще чего рассказывали бабы, но признаться, что оплошал он на пути к девчонке, счел Витька для себя унизительным, усмехнулся, покачал головой — то ли, мол, бывает и стал рассказывать байку, как чуть было не отстал однажды мужик от ума из-за бабьих сплетен и не сотворил с собой под горячую руку неладное.
Байку эту Витька не раз девчонкам рассказывал в назидание: надо, мол, меру знать в досужих разговорах, и оттого, что говорил о привычном ему, унялась тревога в душе.
Ольга слушала байку без особого интереса. Мужик, о котором шла речь в этой слезливой истории, по причине якобы неслыханного коварства жены затужил, запил беспробудно и, доведенный до отчаяния, припас крепкую веревку, простился с детишками.
Девчонки в этом печальном и пронзительном месте, вопреки вековой женской солидарности, начинали, помнил Витька, поругивать баб-сплетниц, а Ольга слушала бестрепетно. Она, похоже, и не вникала в Витькин рассказ о несчастном мужике, травинку в руках терзала да улыбалась, но неопределенно и невпопад.
Витька байку весело рассказывал — отрепетировал давно, где надо голос возвысить, а где опустить его до шепота, — и между нехитрым для него занятием разглядывал Ольгу. Год ее не видел. Вроде не изменилась она за недолгий этот срок и на лице своем не сделала ничего такого, чтобы краской либо румянами испортить уже зрелую красоту его. Все на лице у Ольги было неизменным и естественным, и только в притененных ресницами глазах держалась не то тревога, не то беспомощность. Не разглядеть было, что определится в них, и не понять, какая дума заботит Ольгу.
Может, и не тревожилась она, но от почудившейся или на самом деле мелькнувшей в глазах ее беспомощности показалась Ольга маленькой и беззащитной. Пожалел ее Витька, как не жалел еще никого со столь пронзительной нежностью, и вдруг понял, что говорит не о том, и явственно ощутил, как замерло и сладко заныло сердце.
Легкой была эта боль и еще неизведанной. От щемящей ломоты ее теснило грудь, и сами собой приходили на ум добрые и ласковые слова. Сорил ими Витька и никогда не думал, что могут они обрести столь большую силу и от всемогущей власти их станет бросать его то в жар, то в холод. На языке были они! Смолк Витька. «Милая, — хотел сказать он, — дорогая моя». Но неожиданно тяжело оказалось произнести вроде бы привычные слова. Не сказались они, и Витька уже без прежнего вдохновения договорил байку.
Конец ее благополучным был. Жена затужившего мужика, прознав о его страданиях, отходила якобы мужа припасенной им для черного дела веревкой (живи, дескать, дурак, своим умом) и восстановила в доме мир и согласие.
Ольга, кажется, рада была такому завершению этой смешной и печальной истории: улыбнулась она едва заметно, посветлела с лица, но, похоже, радовалась больше тому, что можно ей теперь не молчать.
— Так вам и надо, — сказала она, ведро возле себя поставила и, натягивая на колени подол коротенького платья, села на землю, заслонясь густой и высокой на полянке травой. — Мужчины иногда хуже женщин. Из любого пустяка невесть что раздуют.
— Бывает. — Витька кивнул и сел подле Ольги. Он сейчас согласился бы со всем, что говорила она: слова ее значительными казались и к месту сказанными.
Витьке в свою очередь что-нибудь говорить следовало. Раньше он новую байку рассказал бы или стал бы подтрунивать: вы, мол, девчонки, тоже чаще всего на слухе да нюхе живете, с вами надо, мол, всегда уши торчком держать, но некстати, знал, будут эти речи.
Корил Витька себя, что рассказал Ольге расхожую историю про незадачливого мужика. Нет, представлялось ему сейчас, в ней ни ладу ни складу, да не мог ни повиниться, ни сказать что-нибудь другое: безвольным он был, и все в нем оцепенело и замкнулось на неизвестных ему доселе ощущениях. Молчал Витька и поглядывал на Ольгу. От цветастого платья ее, от знакомо распущенных волос и от всей ее ладной фигуры передавалось ему тревожащее душу волнение, трепетало все в нем, стискивало сердце сладкой болью, и, радуясь этим безгрешным мукам своим, слушал он, как говорила Ольга о ягодах, которых тьма якобы тут на каждой вырубке.
Витька вникал в слова ее с пятого на десятое. Ошеломленный переполнявшей его нежностью, хотел Витька
