За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
Снег упадет как отрада. Явится он избавлением от грязи или от надоевшей неприбранности выстуженной земли. Зима водворится.
Она то сразу метелью, то в полном безветрии укроет снегом нагую землю, забелит стожок на горе, и жизнь войдет в новую, но тоже знакомую колею.
Привычна была Витьке каждая по-своему памятная пора, примелькался на горе стожок сена, и все другое, что росло и стояло вокруг дома, было знакомо давно и давно не тревожило взгляд.
Все тут свершалось своим чередом. Новой весной проклюнется под изгородью татарник и, оберегая себя от коровьего копыта, потянется в огород; летом кузнец накосит на горе сено и поставит на сгнившее к тому времени одонье бесстожарную копешку. Мала ли она будет, велика ли, но непременно поведет ее на сторону, и явит она своей кособокостью совершенную законченность ущербной картины видных со двора окрестностей Агаповки.
От устоявшейся этой незыблемости все тут, казалось, будет неизменным и никогда не порушится издавна заведенный порядок. Лес Витька оглядывал, знакомый по опушке до каждого дерева, кособокий стожок кузнеца, и, оттого что все за речкой находилось на старом месте, понятным и простым предстал мир, и ничто, казалось, не сможет его изменить.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В Степановку Витька пошел вдоль речки пешеходной прямушкой. Неторной была она, заросла местами, потому что мало кто топтал на ней живучий лопушинник, а местами и совсем западала в высоченную тут крапиву.
В сторону сворачивала тропка едва намеченным следом около неудобных для пешего человека мест. И чего вроде бы проще отыскать нужную дорогу, но вот попадал Витька то и дело на временные тропинки и без всякой для него надобности выходил к глубоченным с застойной водой омутам.
Виноват в том был дед Проня. Натоптал он вдоль речки к рыбным бочагам хорошо обозначенные тропки, и когда Витька уткнулся очередной раз в черную у берега воду небольшой заводи, понял, что встретит где-нибудь неподалеку деда Проню. Рыбачил он недавно в омутишке. Вода еще не успела зализать след от стоявшего в мелководье ведерка, а на берегу были накиданы свежие окурки.
Набежал Витька на деда Проню у большого омута. Тут в любую непогодь ерши брали хорошо. Но теперь дед Проня, видно, снарядил снасть на солидную рыбу. В тенечке, у берега, стояло ведерко с живцами, садок в воде лежал немалой вместительности, и хоть был он пока пустой, однако взял его дед Проня, конечно, не по оплошности. В омуте щурята иной раз клевали, окуни после дождя выходили на охоту, и на них-то дед Проня возлагал, видать, все надежды и наживил крючки на трех удочках мелкой рыбешкой.
Сам рыбак сидел на коряге. Он сонно помаргивал, дремал, казалось, но следил за удочками исправно и примечал даже легкое шевеление поплавков.
Живцы на крючках были не снулые. Иной поплавок вдруг начинал подрагивать, круги вдруг пускал возле себя, и тогда дед настороженно вытягивал шею. Но слаба была покалеченная рыбешка, чтобы потопить стойкие на воде поплавки из гусиного пера. Подрожав, поплавки замирали. Дед Проня, поерзав на коряге, затихал снова. В воду он время от времени вглядывался, будто рассмотреть хотел, есть ли в омуте стоящая рыба.
Ни всплеском, ни другим чем не давали знать о себе окуни и щурята. Видно, сыты были. Корм в заводи водился всяческий, но кто-то позарился все-таки на легкую добычу. Поплавок одной удочки бесшумно нырнул в воду.
Дед Проня подсек без суеты и вовремя. Рыбу он подцепил не маленькую: удилище в руках у него выгнулось дугой, и до звона натянулась не по добыче тонкая леска.
Окунь или, может, уже побывавший в переделках щуренок тянул в коряжник под берегом. Дед Проня старался умаять рыбу на чистом, вываживал к песчаному мысочку. Ничего не видел и не слышал он вокруг себя, кроме чертившей по воде лески да ее напряженного от непосильной тяжести звона. Лопнуть могла она от любого нерасчетливого движения. Дед Проня подобрался и, склонив набок голову, подваживал добычу к берегу.
Витька к воде спустился и, незамеченный дедом, встал у него за спиной. Рыба устала, однако держалась на глубине. Она дала было повести себя к берегу, но неожиданно рванулась к все еще недалекому от нее коряжнику.
— Упустишь! — жарко дохнул Витька над ухом деда.
Дед Проня оглянулся. И только на миг какой-то дрогнула у него рука, ослабла на миг леска, но мгновения этого оказалось достаточно, чтобы сошла с крючка рыба. Дед Проня вымахнул на берег пустую леску, шатнулся и осел на истоптанный берег.
— Мать-перемать, Викторка! Из-за тебя, баламут, самое малое аршинную, щуку упустил.
— Меньше была, — серьезно сказал Витька.
— Меньше? — поразился дед Проня. — Меньше? — переспросил, вставая. — Да неужто я не узнаю, какая штуковина на крючок села! Она, холера, мне чуть руку не выдернула. И черт тебя нанес в сей секунд!
— Еще поймаешь, — обнадежил Витька.
— Известно, словлю. Да не щуку теперь. Погода не та, печет шибко. Я за этой щукой-то, почитай, с утра бегал. Все омута обошел. И хоть бы где поплавок качнуло. А тут только ведь в руках не держал рыбу-то… Эх, разрази тебя, баламут, лихоманка, — не унимался дед Проня.
— Погоди, дед. Сейчас с уловом будем. — Витька приметил в кустах укрытые от ребячьего глаза ветками держаки двух морд и ринулся в чащовник.
— Стой, Викторка! — Дед Проня убавил голос и поутих сразу. — Неладно будет потрошить эти-то снасти.
— А чего! Твои, что ль! —
