Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов
Тем не менее рискну рекомендовать.
Следующая — третья книга цикла «Фронтир» — уже в работе.
Глава 21. Иномарка с Борщаговки
В которой главный герой возвращается на Владимирскую горку две недели спустя своего исчезновения, садится в подержанную иномарку друга Николая, и впервые в жизни сочиняет такую несусветную легенду про шабашку из Сочи, что друг Николай в неё не верит ни на грамм — но как друг делает вид, что верит.
Дядя Жора, поняв, что таиться больше нельзя, толкнул дверь и вошёл.
И в первый раз в жизни смог разглядеть Владислава Городецкого в полный, нормальный, не призрачный рост. Невысокий — оказалось, ниже Дяди Жоры на полголовы. Сухой, поджарый, очень аккуратный. И — это Дядя Жора почувствовал нутром — очень умный.
Городецкий — живой Городецкий, не желчный дух, а живой архитектор тридцати с чем-то лет — повернулся к Жоре. Окинул взглядом. И на лице у него произошло то самое, знакомое Жоре по его призрачной версии, выражение мгновенного, точного, профессионального обследования всего предмета.
—Любопытно, — сказал Городецкий после паузы. — Любопытно. Полевой Антарктики, не иначе. Чем обязан?
—Я по электрической части, — повторил Дядя Жора заученное. — Из Австралии. Прислали к вам. По щитку.
—А, — Городецкий приподнял бровь. — Австралия. Когда у меня в смете было — Австралия? Я, голубчик, своих мастеров привожу из Парижа и Берлина. Из Австралии у меня — не было.
Дядя Жора понял, что версия лопается, и быстро сменил тактику.
—Извините, барин, — сказал он, опуская голову. — Виноват. Я не от вас. Я от себя. Я просто... — он на секунду затруднился, потом честно, в первый раз за всю эту главу, выдохнул: — Я просто хотел посмотреть. На щиток. Очень мне это интересно. Я мастер. Просто посмотреть.
Городецкий посмотрел на него ещё внимательнее. Бровь поднялась ещё выше.
—Любопытно, — повторил он. — Заграничный мастер пришёл с другого конца города в звериных шкурах, с копьём и черепом, чтобы посмотреть на щиток. Знаете, голубчик, я бы вас выгнал. Но что-то мне говорит — а оно мне говорит редко, — что вас стоит пустить. Тем более, что щиток стоит здесь же, в гостиной, на полу, я его как раз с мастером Тихоном обсуждаю.
Сердце у Жоры подпрыгнуло.
—Можно? — спросил он осторожно.
—Можно. — Городецкий сделал жест ладонью. — Только посмотрите. И, голубчик, по чистому. Полы только что лакированы.
Дядя Жора, сдерживая в груди громко стучащее, прошёл в гостиную.
В гостиной — большой, светлой, ещё пустой, без мебели — на полу, на чистой холщёвой подстилке, лежал он.
Тот самый щиток.
Бронзовый. Гладкий. Новый. Не успевший ещё за сто лет покрыться патиной, чёрненькими пятнышками и тонкой, едва ощутимой плёнкой ста лет киевской пыли. Сейчас он сиял. Все четыре фигурки по углам — жаба в верхнем правом, дракон в верхнем левом, лев с лошадиным хвостом в нижнем левом и нечто похожее на бабу-ягу в нижнем правом — все они были яркие, выпуклые, литые, как из ювелирной мастерской. Жаба в верхнем правом углу сидела, поджав ножки, и смотрела ровно куда-то в стену.
Дядя Жора подошёл.
Опустился на одно колено — медленно, чтобы не привлекать внимания. Положил рядом сумку. Прислонил к стене копьё. Череп смилодона положил рядом с собой на холстину. Достал из сумки большую отвёртку.
И — поднял глаза на жабу.
Жаба смотрела в стену.
Дядя Жора, наконец, осмелел и заговорил с ней — шёпотом, как с глухой собеседницей, через специальный канал, которым шёпот доходит до всех бронзовых жаб одинаково.
—Ну, — сказал он. — Здравствуй. Я тебя помню.
Жаба не шелохнулась.
—Я тебя помню по будущему, — продолжил Дядя Жора. — Лет через сто. Ты тогда ещё будешь жить, ты не переживай. Ты тогда и со мной разговаривать будешь. Прыщавая такая, насмешливая, противная. Я тебя сейчас, — он перехватил отвёртку покрепче, — я тебя сейчас, прости пожалуйста, чуть-чуть подковыряю. Без обиды. Это я не тебе. Это я, чтобы вот этого не было. Понимаешь? Чтобы я больше никуда не летал. Чтобы Тамара была не дура, а я — не дурак. Чтобы Лизка ел вовремя. Чтобы хорошо.
Жаба не шелохнулась.
Дядя Жора, оглянувшись через плечо (Городецкий с Тихоном по-прежнему обсуждали что-то у двери, спинами к Жоре), осторожно сунул кончик отвёртки в одну из бронзовых щелей между жабой и корпусом щитка. Попробовал поддеть.
Отвёртка слабо хрустнула.
И — в эту самую секунду — внутри Жориной головы, прямо у него над ухом, очень спокойно, очень буднично, очень знакомо раздался женский голос. Не его собственного внутреннего переводчика — а другой, с гораздо более характерной интонацией. Хрипловатый. Прокуренный. С чёткой, обижено-важной нотой.
—Куда. По. Мытому. — раздельно произнёс голос.
Дядя Жора замер.
Голос продолжил.
—Куда лезешь, говорю. Я тебя спрашиваю, мужик. Я тебя пятый раз спрашиваю. Только что вымыли. Только что пропылили. Только что лак положили. Лак ещё не высох. А ты со своими отвёртками в храм божий. С грязными чунями. Через зал. К чистому щитку. Я тебя, мужик, в первый и последний раз спрашиваю — куда?
Дядя Жора, замерший с отвёрткой в ладони, медленно поднял глаза.
Жаба смотрела на него.
То есть нет — у жабы в верхнем правом углу щитка не пошевелились ни глаза, ни рот, ни лапки. Бронза осталась бронзой. Но смотрела она — Дядя Жора это ясно почувствовал — на него. С тем самым, знакомым ему по тёти Шуре, уборщице из заводской столовки Жориной молодости, с тем самым прокуренным, насмешливым, обиженным, властным выражением, какое бывает у профессиональной уборщицы, увидевшей грязные мужицкие сапоги на свежевымытом кафеле в начале её смены.
—Жэнщина, — сипло выдавил Дядя Жора (так он на тётю Шуру и обращался — «жэнщина» — поскольку звать её тётей он стеснялся, а просто Шурой — она бы такого не вынесла). — Жэнщина, я ж...
