Кто у нас такой хороший? - Ирина Владимировна Лукьянова

жалко было сокола. Я тренировал его едва ли не каждый вечер, чтобы сделать ловчей птицей. Когда я выпускал его из клетки, он сам садился мне на руку и уже почти не слетал с неё без команды. Да и сороку я любил не меньше. Её знали многие жильцы дома – раньше она жила свободно и повадилась навещать чужие кухни. Но вела себя прилично – садилась на подоконники и смотрела, как хозяйки готовят. А уж если они захотят чем-нибудь угостить – это их дело. Сорока сразу поняла, что так делать выгоднее, чем воровать. В результате она настолько растолстела, что ей стало трудно летать, и я решил подержать её в клетке на строгой диете.

И вот теперь от неё осталась кучка перьев, похожих на лепестки чёрно-белых цветов.

Я снова вспомнил предупреждение бабушки. Но звать носуху «коричневая чума» всё-таки неверно. Скорее уж «бежевая смерть»! В голове мелькнула мысль, что это подходящее название для трагедии.

Я снова занялся клеткой, хотя понимал, что до завтрашнего вечера она наверняка не доживёт. И надо было что-то придумать с уцелевшими животными. Я перенёс клетки и аквариумы в спальню. На балконе остались только совы и сизоворонки – их вольера была под потолком, куда не забраться даже «бежевой смерти». Да ещё осталась коробка со скорпионом. Это вовсе не было попыткой мести носухе. Скорпиона мама откровенно не любила и ночевать рядом с ним никогда бы не согласилась. Да и носуха не проявляла к нему интереса. Видимо, она всё-таки была неглупой, хотя тщательно скрывала это за своими медвежьими глазами.

Ночь прошла спокойно. Утром я покормил носуху, тщательно запер дверь балкона и вдобавок прижал креслом, вызвав негодование дремавшего под ним сычика.

Весь день меня одолевали тяжёлые мысли.

Вечером, не дойдя до подъезда, я увидел на углу дома группу знакомых мальчишек. Они что-то разглядывали под крышей нашей пятиэтажки.

– Чего вы тут собрались?

– А вон! Это разве не твой балкон?

Я посмотрел в указанном направлении и с оторопью увидел в нашем, самом верхнем, балконе дыру, откуда высовывалось что-то вроде бежевого чайника. Вот «чайник» скрылся, и вместо него появилась медвежья лапа, которая стала расширять дыру мощными движениями. Вниз посыпалась бетонная крошка.

Я бросился в квартиру.

На балконе гулял сквозняк. На полу в осколках стекла валялся ящик, где раньше хранилась коллекция бабочек: остатки их крыльев порхали по балкону, как облетевшие лепестки. Вокруг лежали похожие на белых бабочек пласты содранной со стен штукатурки вперемешку с опилками. Лишь коробка со скорпионом оставалась невредимой.

Носуха обернула ко мне серую от цементной пыли морду, равнодушно взглянула на меня и вернулась к расширению дыры.

Я выглянул в окно. Перед домом уже собралась толпа. Люди показывали руками на наш балкон и что-то жарко обсуждали. Скорее всего, пытались угадать породу необычного зверя.

Я вернулся в комнату и позвонил хозяину носухи.

Ему очень не хотелось её забирать. Он говорил, что занят, что пока не нашёл того, кто согласится взять носуху, и много чего ещё. Но когда я перечислил совершённое носухой за последние три дня, он сказал, что будет через полчаса. По нашему договору её хозяин должен был возместить все понесённые от носухи убытки. А кто знает, что она учинит завтра?

Я вернулся на балкон, загнал носуху в переноску, закрыл крышку и сел рядом, не спуская с ящика глаз. Впрочем, носуха не пыталась вырваться: свернулась бежевым колесом, спрятала «носик чайника» между лап и заснула.

Когда я пришёл с переноской к остановке, хозяин уже ждал меня. Я предложил ему посмотреть балкон, но тот отговорился тем, что торопится. Он отсчитал мне довольно крупную сумму, потряс руку и уехал.

Дома я увидел бабушку. Она осматривала балкон.

– Сталинград! – сказала она. – Просто Сталинград! А я предупреждала: фашист есть фашист! Хоть он на двух ногах, хоть на четырёх!

Я хмуро промолчал. Нет смысла спорить с тем, кто чуть не вошёл в Совет министров.

Бабушка отправилась на кухню и выложила из сумки огромный пакет свежего «Птичьего молока». Но мама спрятала его в холодильник, а на стол поставила конфеты из старых запасов.

Мы пили чай и смотрели на сделанную мамой икебану: мама покрыла панцирь Шурика лаком и, как цветами, украсила шоколадными маховыми перьями сокола и чёрными, отливающими зеленью, хвостовыми перьями сороки. Это был явный укор мне.

Вдруг мама сказала:

– Давай-ка дома больше никаких животных. Ещё одной такой истории я не выдержу. Кого можно, выпусти, остальных раздай. Ты уже взрослый человек. Думаю, общения с животными в зоопарке тебе вполне хватит.

Бабушка кивнула.

– Превратили квартиру в гадюшник! Мне даже гостей к вам стыдно звать! – То, что это гости её, а не наши, и мы не всех из них любим, бабушку не смущало. – Кстати, мы с Анатолием Палычем на будущей неделе едем на дачу, можешь там всех и выпустить.

Анатолий Палыч был очередным женихом бабушки. Занятый носухой, я даже не заметил, когда они успели познакомиться.

На том и закончился мой домашний зоопарк. Но не закончилась история носухи. Через месяц я узнал её продолжение.

Новости между любителями животных в Ташкенте расходились быстро. Скоро все уже знали, что́ носуха учинила в нашей квартире, и никто не хотел брать её. Пришлось хозяину отвезти носуху в далёкий кишлак. Её поселили в сарае на задворках, и там носуха неожиданно остепенилась: только ела и спала, зарывшись в солому.

Но через две недели владельцы дома обратили внимание, что носуха быстро толстеет. Примерно в это же время в соседском доме стали пропадать куры. Причём пропадали они из закрытого снаружи курятника. Носуха тоже была заперта снаружи и оставалась вне подозрений. Через месяц куры исчезли до одной, зато носуха сделалась почти круглой. Её хозяин в очередной приезд в кишлак заподозрил неладное и поспешил забрать зверя.

Владельцы сарая, приводя его в порядок после носухи, обнаружили скрытый под соломой тоннель: он тянулся на добрых пятьдесят метров и вёл прямиком в соседский курятник. Понёсшие убытки соседи пытались найти хозяина носухи, но тот уехал за границу и больше в Узбекистане не появлялся.

Что стало с носухой дальше, не знаю. А её портрет ещё долго хранился у меня. Он оказался настолько удачным, что, когда у меня случилась первая и пока единственная персональная выставка, я повесил его на самом видном месте, назвав «Бежевая смерть». Но организаторы выставки сказали, что