Дядя Жора. Электрик - Валерий Сопов

Стало очень тесно.

Не тесно по площади — трейлер был, в общем, длинный и узкий, а тесно в смысле воздуха. Воздух стал тяжёлый, душный, отдающий каким-то её духами, тонкими и приятными, и какой-то её особой женской — Дядя Жора потом долго не мог это сформулировать — отдающим теплотой. От неё, от её одного шёлкового движения, от её улыбки, от её слегка вздёрнутого подбородка — у Дяди Жоры в груди начало происходить нехорошее, не борщаговское, не киевское, не Тамарино.

—Жэнщина, — сказал Дядя Жора, и сам услышал, как глупо это вышло. — Жэнщина, ноу. Ноу. Жэна. Тамара. Глухово.

—Glukhovo, — ласково повторила Ракель Уэлч. — Glukhovo... I'll be in Glukhovo tomorrow morning. I promise.

«Я буду в Глухово завтра утром. Обещаю».

Дядя Жора честно не понимал, как такое возможно — что Ракель Уэлч завтра утром будет в Глухово. Это вообще было невозможно. Это было нелепо. Это было — но в этот момент Ракель Уэлч, всё так же мягко, очень профессионально, как умеют только хорошие хищницы, шагнула к нему ещё ближе. И всё, что Дядя Жора собирался ей сказать про Тамару, про Глухово, про двадцать пять лет совместной жизни, про парапет на Владимирской горке, про серёжки тёти Раи, про обещанную шубу, — всё это поплыло у него в голове, как поплывает тонкая сахарная вата, если на неё капнуть водой.

* * *

В трейлере было тихо.

В трейлере было — Дядя Жора потом, лёжа лицом к стенке, признался себе со стыдом и с какой-то совсем не свойственной ему растерянностью, — в трейлере было совсем не так, как у Дяди Жоры всю жизнь было дома. У Тамары всё было ласково, не торопясь, бережно, привычно, по-домашнему. Тут было совсем не так. Тут было — настойчиво. Тут было — стремительно. Тут было — без всякого совещания с тем, что хотел в эту секунду, на этой кровати, Дядя Жора.

Если бы кто-нибудь Дядю Жору в дальнейшие годы спросил, как именно это произошло, Дядя Жора, скорее всего, начал бы и не закончил. Произошло. Состоялось. Случилось. Ничего, кроме этого, он бы не сказал. Сопротивлялся он? Сопротивлялся. Слабовато сопротивлялся? Слабовато. Хотел? Не хотел? Дядя Жора, по правде, и сам не разобрался. В одной части его — не хотел; та часть мучительно скрипела, бубнила про Тамару, про Глухово, про обещанную шубу, про принципы, про двадцать пять лет. В другой части его — Дядя Жора потом, лёжа лицом к стенке, со стыдом признал — Дядя Жора был мужик сорока семи лет, и от этого мужика никуда было не деться. Тот мужик в нём за двадцать пять лет с Тамарой никогда не позволял себе никаких — никаких — отклонений; и вот тот же самый мужик в нём, у которого внутри был не доеденный осётр, и не дотронутая уха, и впереди была неизвестность, и сзади был тираннозавр на рельсах, и Тамара была не на другом континенте, а — по словам Ракели Уэлч — далеко на одном из своих, ему недоступных континентов; и вот этот мужик не справился.

Не справился, как не справился бы любой нормальный мужик, на которого настойчиво, профессионально, без всякого предварительного знакомства, наседает в три часа ночи в чужом трейлере на Канарских островах в одна тысяча девятьсот шестьдесят шестом году молодая звезда мирового кинематографа в коротком шёлковом халате.

«Прости меня, Тома, — успел подумать Дядя Жора в какой-то отдельной части своей головы, и эта мысль шла отдельно от всего остального. — Прости меня, родная. Я тут не сильный. Я тут совсем не сильный».

И в эту секунду Ракель Уэлч прикрыла ему рот своими губами.

* * *

Когда она ушла, было уже четыре с чем-то. Ракель Уэлч поцеловала его на пороге трейлера в щёку, тихо сказала «sleep tight, hunter» — «спи крепко, охотник» — и, в своём шёлковом халате, ушла по тёмной тропинке между трейлерами в сторону своего, обозначенного, как Дядя Жора потом узнал, табличкой «R. W.» — большой, длинный, белый, в три раза превосходивший все остальные.

Дядя Жора закрыл дверь.

Сел на кровать. Долго смотрел в стенку.

Через минуту встал, налил себе из кранчика в углу холодной воды, выпил, поставил кружку. Снова сел.

—Тома, — сказал он в темноту тихо. — Тома, ты прости меня, родная. Я тут это... оплошал. У меня тут такая... женщина была, что я... не знал, что бывает такое. Я бы тебе всё рассказал, как только вернусь. Хочешь — расскажу. Не хочешь — не расскажу. Только знай, Тома, что у меня ты в груди — где была, там и осталась. Никуда не вышла. Просто, понимаешь, я тут... я тут оплошал. Я ж в Глухово сорок тысяч лет назад был, у Жеки с Ахмедом. А теперь я тут на каких-то Канарах. У меня немножко крыша поехала. Так что прости, родная. И давай, как ничего не было. Ну как у меня — будто ничего не было.

В темноте никто ему не отвечал.

Дядя Жора, поняв, что таким образом ему совесть не утишить, лёг лицом к стенке и попытался уснуть. Уснул он только под утро.

* * *

Второй день съёмок прошёл — Дядя Жора потом, вспоминая, мог его описать тремя словами: «делал, что велено».

В шесть утра его подняли, в шесть тридцать накормили завтраком (овсянка с маслом, какой Дядя Жора в киевской жизни никогда не ел, и крепкий кофе из бумажного стаканчика). В семь привели на площадку. Чаффи, увидев его в новом костюме, одобрительно кивнул. Поставили на отметку — пыльный круг, нарисованный известью на каменистой земле. Сказали: «Stand. Spear up. Look fierce. Now look there. Now look there».

«Стой. Копьё вверх. Свирепый вид. Теперь смотри туда. Теперь сюда».

Дядя Жора выполнял. Стоял. Поднимал копьё. Смотрел свирепо. Поворачивал голову туда. Поворачивал сюда. Чаффи через рупор кричал «cut! Good! Again. Stewart, more dust!» — кто-то с большим вентилятором поднимал ему в лицо облако сухой канарской пыли. Дядя Жора моргал, держался.

В перерыве к нему подошёл какой-то очередной из съёмочной группы и от имени мистера Чаффи передал, что мистер Чаффи доволен и что после съёмки за работу будет выплачено по американским тарифам массовки плюс бонус за «уникальный типаж». Сколько именно — Дядя Жора не разобрал. Очевидно было одно: ему ещё и заплатят. Внутренний переводчик исправно положил