Ученик чудовища - Дмитрий Геннадьевич Мазуров
— А вы проверьте, — уставился на него немигающим взглядом, полным уверенности.
Архимаг меня не убил сразу, а значит, с ним можно договориться. И если предоставился такой шанс, нельзя его упускать.
Кроу замер. Его алое око уставилось прямо на меня. Воздух в вестибюле, и без того насыщенный магией, сгустился до состояния желе. Давление стало таким, что у меня заложило уши и потемнело в глазах. Пульсация линий на стенах и полу замерла, застыв в каком-то немыслимом промежуточном состоянии.
— Проверить… — произнёс он наконец. Его голос больше не был ни сухим, ни насмешливым. Он звучал с леденящей беспристрастностью. — Ты предлагаешь мне проверить тебя… Ты говоришь о том, чего не понимаешь. Бросаешь слова, как ребёнок бросает камни в пропасть, не ведая о бездне внизу. Ты жаждешь силы и знаний. Но ты не спрашиваешь о цене. Ты даже не знаешь, в какой валюте она взимается…
Внезапно он оказался прямо передо мной, так близко, что я мог разглядеть каждую трещинку на его лице, каждую прожилку в его алых глазах, которые теперь казались не глазами, а окнами в бездну.
— Хорошо, — холодно произнёс он. — Ты получишь свою проверку. Не ту, о которой ты мечтал. Ты получишь истинную. И если ты выживешь, мы поговорим. Если нет… твой пепел развеется, став лишь следами пыли в этой башне, будто тебя никогда и не существовало.
Он не пошевелился, не взмахнул руками. Просто исчез. Рассыпался на тысячи чёрных перьев, которые, падая, растворились в воздухе, не достигнув пола.
А я… я остался стоять на месте. Под ногами вспыхнуло плетение, но пошевелиться я уже не мог. Свечение линий стало резким, режущим глаз. Тишину сменил едва уловимый нарастающий гул, словно где-то глубоко в основании башни раскручивалась гигантская турбина.
Проверка началась.
Сначала изменилась гравитация. Пол под моими ногами перестал быть «низом». Ощущение «верха» и «низа» исчезло полностью. Я оказался в центре сферы, все стены которой были полом, потолком и стенами одновременно. Кроваво-красные линии плетений, похожие на открывшиеся раны реальности, оплетали эту сферу со всех сторон. Мой желудок свело судорогой, мозг отчаянно пытался найти привычные ориентиры и не мог. Я парил в абсолютной пустоте.
Затем пришло давление. Не физическое, а магическое. Оно обрушилось на моё сознание, на саму мою суть. Это был не грубый удар, а бесконечное методичное вдавливание. Как если бы погружали в океанскую бездну, и с каждой секундой толщина воды надо мной увеличивалась в геометрической прогрессии. Это давление стремилось не раздавить тело, а стереть личность. Оно шептало беззвучными голосами тысяч прошлых претендентов, чьи души, возможно, и вправду стали частью пыли башни: «Сдайся. Забудь. Ты — ничто. Твоё любопытство — мимолётный ветерок. Твоя жажда знаний — иллюзия. Стань частью тишины. Это проще. Это неизбежно».
Я закричал. Но звука не было. Давление выжало воздух из лёгких еще до того, как он мог стать звуковой волной. Кровь прилила к голове, в висках застучал яростный, животный ритм выживания. Но я не сдавался. Я не мог. Сдаться означало раствориться. Я сжал свою волю в кулак, в иглу, в точку. Я вспомнил не заклинания, что могли бы помочь мне выбраться. О нет. Я вспомнил шелест первой моей книги о магии. Вспомнил вкус пыли в библиотеке, когда рылся там в поисках обрывков истины. Вспомнил зуд любопытства, гнавший меня сюда. Это было моё. Моё ненасытное глупое самоубийственное «я». И я вцепился в него, как утопающий в щепку.
Я не сопротивлялся давлению. Это было бессмысленно. Вместо этого я… признал его. Принял его как данность, как новый закон этого места. И в этом принятии, в этой крошечной точке осознания нашлась малюсенькая опора. Я не плыл против течения. Я нашёл камень на дне реки и вцепился в него.
Гул усилился, превратившись в вибрацию, которая пронизывала каждую клетку тела. Сияющие линии на стенах-потолке-поле сферы заструились, и из них полились образы. Не картинки перед глазами. Они возникали прямо в сознании, замещая реальность.
Ледяная пустыня, где ветер состоял из осколков застывших заклинаний, режущих плоть и душу. Лабиринт из зеркал, в каждом из которых отражался я — но каждый отражённый я был другим: старым, молодым, могущественным, жалким, злобным, мудрым. И все они шептали, предлагая разные пути, разные истины, требуя выбрать одну — и навсегда потерять остальных.
Я проходил через эти видения не как наблюдатель, а как участник. Лёд резал меня. Зеркала пытались разорвать моё «я» на сотни конфликтующих осколков. Знание жгло мой разум. Но в основе всего оставалась та же самая, простая и глупая вещь: неутолимая потребность понять. Не обладать. Именно понять. Как устроен этот лёд? Что скрывается за зеркалами? Каков вкус этого жгучего знания?
Я не выбирал пути в лабиринте зеркал. Я смотрел в каждое отражение, признавал его как часть возможного «меня» и… шёл дальше, не принимая ни одного. Я хотел понять каждого из них. Каждую частичку своей души.
И внезапно всё исчезло.
Я стоял на твёрдом холодном полу вестибюля. Обычный пол. Обычные стены. Светящиеся линии пульсировали своим обычным мягким ровным светом. Гул стих. Давление исчезло. Воздух был неподвижен и тих.
Я дрожал мелкой неконтролируемой дрожью. С меня лился пот, одежда прилипла к телу. Во рту стоял привкус крови от прокушенной губы. Голова раскалывалась от чудовищной боли. Но я стоял. И я помнил. Помнил всё.
Передо мной из ниоткуда снова материализовался Кроу. Он выглядел точно так же. Но его алые глаза смотрели на меня иначе. Исчезла насмешка. Исчезла даже та леденящая бесстрастность. В них теперь горел ровный сосредоточенный невероятно интересующийся огонь.
Он долго молчал, изучая меня так, словно видел впервые. Видел не тело, а ту суть, которую только что подвергли чудовищным испытаниям.
— Любопытно, — наконец произнёс он. Его голос был тихим и задумчивым. — Ты не сопротивлялся. Ты… наблюдал. Даже когда это грозило тебе уничтожением. Ты не искал выхода из лабиринта. Ты искал его принцип. Ты не рвался к знанию. Ты искал суть.
Он сделал паузу.
— Ты не жаждешь силы, мальчик. Ты жаждешь понимания. Это… редкость. Очень большая редкость. Силу можно дать, можно отнять. Понимание… его можно лишь вырастить. Или убить в зародыше.
