На острие скальпеля - Одри Блейк
Тут Крофт зашевелился под простыней, выкрикивая упреки, которые звучали искаженно и невнятно. Тримбл потер рукой лоб.
– Это не сердечный приступ. У него сознание путается.
Дэниел сжал губы, не зная, что отвечать, поскольку сам еще толком ничего не понимал.
– Я думал, он выздоравливает. – В последнее время Хорасу и в самом деле становилось намного лучше. Разгрузочная диета, дополнительный отдых… – Из-за интриг Викери он оказался на грани банкротства, а уж график лекций… – Гибсон тихо выругался и откинулся на сиденье, слишком уставший, чтобы сдерживаться. Нормальные слова больше не приходили на ум.
– Мы поставим его на ноги. – Гарри взял Крофта за запястье, считая пульс.
– Очень бы хотелось, – выдавил Дэниел.
Глава 26
После смерти Поцци в университете, казалось, потемнел даже воздух. Когда Нора вошла в анатомический корпус, студенты сбились в мрачную, бесцветную массу, голоса приглушены, головы опущены к навощенному полу. Даже те молодые люди, которых она считала слишком высокомерными и бессердечными и никогда не обращала на них внимания, облачились в траур в память о славном товарище. Она пробиралась между сокурсниками, ощущая пустоту у своего локтя, где юноша обычно щебетал без умолку. Нора была благодарна студентам за темные одежды и строгие лица: без этих видимых границ между настоящим и прошлым ей было бы трудно держаться.
На лекции по фармацевтике сестра Мадонна Агнес, обычно лаконичная и невозмутимая, долго стояла, молча блестя увлажнившимися глазами, прежде чем прокашляться и начать.
Нора была раздавлена. Опустив голову, она отстраненно наблюдала, как слезы размывают записи о дигиталисе и амилнитрате. Когда зазвонили церковные колокола, оповещая о pausa pranzo, девушка, спотыкаясь, вышла в коридор, онемевшая и оцепеневшая, полуослепшая от рези в глазах.
– Элеонора. – Голос Перры теплом окутал ее шею, и она почувствовала, как рукам вдруг стало легко, когда профессор забрал у нее увесистые учебники. – Мы оставим эту тяжесть в моем кабинете и поедем кататься.
Девушка собиралась ответить, уверенная, что вот сейчас подберет нужные слова и должным образом их оформит, но реплики рассыпа́лись прежде, чем она успевала придать им хоть какой‐то смысл и порядок.
– Твой доктор Крофт прописывает ежедневные прогулки почти всем пациентам, верно?
Нора кивнула. До чего же она тосковала по «своему» доктору Крофту, как выразился Перра. Ведь вместе с Хорасом рядом был бы и Дэниел, и она могла бы открыто плакать и выплескивать на него свою боль, отогреваясь у его сильной и щедрой души. Поцци ему понравился бы. При этой мимолетной мысли на нее опять нахлынула волна душевной муки, от которой перехватило дыхание.
Перра передал книги другому студенту, велев отнести к себе в кабинет, а сам взял девушку под руку и повел к своему экипажу. Она забралась туда, радуясь затененным уголкам, где ни один прохожий не увидит ни ее саму, ни ее страданий.
– Вчерашние похороны явно дались тебе тяжело, – без обиняков заявил Перра, когда экипаж тронулся. – Это ведь совсем не похоже на ваши английские обычаи.
Несмотря на все переживания, у нее вырвался иронический смешок. В Англии женщины вообще редко ходили на похороны. Здесь же Нора отправилась в церковь и видела, как раскачивается и бьется в рыданиях мать Поцци, а сестра закрывает ладонями лицо и никто не пытается их успокоить. И объяснить, что горе – очень личное и слишком святое чувство, чтобы вот так выставлять его напоказ всему белому свету.
– Я знаю, в твоих краях не принято делать многое из того, что в обычае у нас, – тепло продолжил Перра. – Эти похороны стали для тебя, пожалуй, одним из самых важных уроков на сегодняшний день. Каждую боль, Элеонора, необходимо прочувствовать, прожить.
Девушка подняла на него покрасневшие глаза: профессору удалось ее заинтересовать, хотя она заранее отвергала любые его утешения.
– Ты можешь прятать боль подальше, подавлять ее, откладывать, позволить ей осесть артритом в суставах или холестерином в артериях сердца, но придет момент, и приступ все равно тебя настигнет. И тогда боль нахлынет, затопит и захватит тебя всю, как бы долго ты ее ни сдерживала. – Руки Перры, единственное, на что она могла смотреть, призывно раскрылись, пальцы гибко шевелились, уговаривая, задабривая, умоляя.
И вдруг Нора услышала Поцци, увидела, как он очень серьезно смотрит на нее своими глазами-вишнями: «Ты поступаешь неправильно».
Если бы она заговорила, если бы пошевелилась, этот образ разбился бы вдребезги. Пришлось бы поднимать голову и вопить во все горло, как мать Поцци, а от этого стало бы только больнее. Они ехали молча, экипаж трясло, Нору кидало из стороны в сторону, потому что она отказывалась хвататься за ручку или ремень: не из каприза, нет, просто ей необходимо было крепко прижимать руки к туловищу, чтобы сохранять хоть какое‐то спокойствие. Девушка, словно в тумане, наблюдала за проносящимся мимо пейзажем, смутно осознавая, что ее куда‐то везут, и совершенно не заботясь, куда именно. Когда экипаж остановился, она увидела только холм и траву, пожелтевшую от ноябрьского холода.
– Давайте-ка пройдемся, синьорина. – Перра взял ее за руку и вытащил из полумрака кареты. Ветерок, свободно гулявший над вершиной холма, плотно прижал шерстяные юбки к ногам, и это прикосновение было похоже на мимолетные объятия. Держа Нору под руку, Перра повел ее через высокую траву. Внизу, вдалеке, вдоль дороги выстроились каменные дома, а на полях паслись пестрые коровы. Справа в общем пейзаже выделялся чахлый виноградник, лозы беспорядочно свисали с натянутых для поддержки веревок.
Нора вздрогнула при воспоминании.
– Когда умерла моя пациентка, которой делали кесарево сечение, Поцци звал меня съездить на виноградник. – Девушка старалась говорить ровно и радовалась, что голос не дрожит, хоть и звучит безжизненно. – Говорил, это за городом и нам нужно выпить как следует и обо всем забыть. А я отказалась.
Перра ласково улыбнулся, устремив взгляд вдаль.
– Почему же ты не приняла его приглашение?
Нет. Это должно было оставаться известным только ей. И она промолчала, прикусив щеку зубами.
– А ведь он тебя любил, – заявил профессор, не дождавшись ответа.
– Возможно, он сам так считал, – согласилась Нора растерянно. Испугавшись их шагов, к ней на юбку вскочил кузнечик.
– Разумеется, считал. – Насмешливые нотки в голосе спутника заставили девушку поднять глаза, но профессор не отрывал взгляда от деревни. Ветер трепал ему волосы на лбу, а глаза задумчиво щурились. Он провел ее мимо увядших желтых цветов, чьи стебли засохли, а краски поблекли. – Ну, а ты‐то хоть немножко любила его в ответ?
– Да я просто обожала Поцци. Как брата.
Перру передернуло.
– Для него это было ужасно.
У Норы сжалось сердце,
