Последний император. Книга 1 - Максим Черный

в основном с ближних делянок, но хороший строевой лес уходит всё дальше, и без хорошей дороги сплавщикам трудно доставлять его к железной дороге. Нужна узкоколейка в лесные массивы, хотя бы на сорок вёрст. Мы готовы строить её на свои средства, но нужна концессия на землю и разрешение на прокладку. Вторая трудность это кадры. Мастеров, которые понимают станки, у нас наперечёт. Шведы работают хорошо, но нам нужны свои. Я прошу ускорить открытие технического училища в Архангельске, о котором мы говорили прошлой осенью. Не через два года, а сейчас. Третья это порт. Норвежцы и голландцы готовы брать больше, но причальная стенка одна, и углубление фарватера сделано только наполовину. Если государство поможет дноуглубительными работами, мы удвоим оборот за год.

Кирилл выслушал его, не перебивая, затем взял чистый лист бумаги и прямо там, на столе, под стук дождя за окном, написал три коротких поручения. Первое это министру земледелия и государственных имуществ Ермолову: рассмотреть вопрос о лесной концессии под частную узкоколейку и дать ответ в двухнедельный срок. Второе это министру народного просвещения: открыть в Архангельске техническое училище при лесной фабрике, начав занятия не позднее будущей осени, и подобрать преподавателей из числа инженеров, работающих на месте. Третье для Витте: изыскать средства на завершение дноуглубительных работ в Архангельском порту, увязав их с планом строительства новых причалов.

— Вот, — сказал он, протягивая лист Морозову. — Это не просто обещания. Это повеления, и они будут исполнены. Если кто-то из чиновников начнёт тянуть, дайте мне знать через Стрепетова. Я разберусь.

Морозов взял бумагу, пробежал её глазами и бережно сложил. По его лицу скользнуло выражение, которое Кирилл уже привык видеть у людей дела, впервые столкнувшихся с его методами: смесь удивления, уважения и того особого, чуть недоверчивого восторга, который возникает, когда обещания начальства вдруг начинают облекаться в конкретные поручения и сроки.

— Разрешите мне сказать прямо, Ваше Величество? — спросил он.

— Разрешаю.

— Если бы мы встретились три года назад и кто-то сказал мне, что российский император будет так разбираться в производстве, я бы не поверил. Но теперь я вижу это своими глазами. И поэтому я спрошу вас: что дальше? Фабрика это хорошо, но одна фабрика не сделает Россию промышленной державой. Вам ведь нужно больше. Гораздо больше.

Кирилл посмотрел на него и ответил коротко, без пафоса, но с той внутренней твёрдостью, которую Морозов уже научился узнавать:

— Вы правы, Савва Тимофеевич. Фабрика это только начало. Дальше будут ещё. Втрое, впятеро больше. И я очень рассчитываю, что вы, как один из лучших промышленников империи, не ограничитесь только лесом. У меня есть планы на станкостроение, на нефтепереработку, на химию. И когда придёт время, я снова позову вас. Но сейчас я хочу одного: чтобы эта фабрика стала образцом. Чтобы каждый, кто захочет строить завод в России, знал: вот так это делается. С государством в доле, с честной прибылью, с нормальными условиями для рабочих. Чтобы пример был перед глазами.

Он поднялся, давая понять, что осмотр окончен и разговор тоже. У дверей его ждал экипаж, пора было возвращаться на станцию, к поезду, к следующему пункту маршрута. Но перед тем, как выйти, он задержался на минуту и, глядя на рабочих, которые уже начинали собираться у фабричных ворот, чтобы проводить государя, сказал Морозову тихо:

— Я приеду через год. И надеюсь увидеть вторую очередь, и училище, и полные склады. И ещё я хочу, чтобы на фабрике был не только швед, но и русский главный инженер, который выучился здесь же. Вы найдите человека, подготовьте. Я ему дам стипендию. Пусть учится у шведа всему, что тот знает, а потом сам его заменит. Иностранцы это костыли. Мы должны ходить на своих ногах.

Морозов кивнул. Он уже не удивлялся тому, что император говорит о таких вещах. Он просто записывал.

Обратно ехали молча. Дождь перестал, и сквозь разрывы облаков проглянуло бледное, северное солнце, залившее окрестности холодным, но ярким светом. Поезд, ожидавший на станции Архангельска, дал гудок, и вскоре стук колёс снова начал отсчитывать вёрсты. Кирилл сидел у окна вагона и смотрел на проплывающие мимо леса, те самые, которые теперь, благодаря этой фабрике, перестанут уходить за границу кругляком и начнут возвращаться в Россию готовой продукцией, золотом и новыми рабочими местами. Он знал, что впереди ещё много дел, за следующие недели ему предстояло посетить строящийся завод в Перми, проверить, как идёт размежевание земель в поволжских губерниях, и поговорить с местными властями о том, что они сделали для выполнения его указов. Но сейчас, в этот вечер, он позволил себе короткую передышку.

Фабрика работала. Это означало, что его идеи, не только мечты, не только бумаги, не только указы. Они становились реальностью. И значит, всё остальное тоже получится. Так же, как получилась фабрика, получится и академия на Урале, и верфи на Мурмане, и танки, и станки, и новые фермерские дворы, и всё то огромное, необъятное, что он задумал в прошлом октябре, стоя у окна ливадийского дворца и глядя на чёрное, беззвёздное море. За окнами вагона темнело. Поезд шёл на Пермь.

Глава 21

Уральский сплав

От Архангельска до Перми поезд шёл долго, с пересадками и остановками на узловых станциях, где Кирилл, пользуясь случаем, выходил на перрон, говорил с начальниками депо, с путейскими обходчиками, с грузчиками, и каждый такой разговор добавлял к его мысленной карте империи новую чёрточку. Он видел, что движение на северной ветке оживилось: составы с лесом шли к Архангельску почти непрерывно, а встречные везли оборудование и рабочих. Это было его любимое зрелище, не застывшая в парадном молчании страна, а страна, которая движется, перевозит, строит, дышит.

Но чем дальше на восток уходил состав, тем заметнее менялся и пейзаж, и сам воздух. Кончались низкие, заболоченные леса севера, начинались всхолмья северного Урала, сперва пологие, заросшие ельником и пихтой, затем всё более крутые, с выходами серого камня на склонах. Воздух становился суше, резче, в нём появился тот особый металлический привкус, который Кирилл помнил ещё по своей первой поездке и который означал близость горных заводов. Урал дышал углём и рудой, и этот запах был для него теперь запахом будущей России.

На станцию Пермь II поезд прибыл ясным сентябрьским утром, когда солнце только поднялось над Камой и его лучи, преломляясь в холодном воздухе, окрашивали воду в густой, почти червонный цвет. Пермь встретила его не так, как Архангельск, — здесь, на Урале, губернатор всё же успел