Молот Пограничья. Книга VI - Валерий Пылаев
Елена сидела молча. Не благодарила, не спрашивала, как я сумел ее отыскать и почему на мне огромные отцовские сапоги и куртка на несколько размеров больше нужного. Даже не пыталась рассказать, как попалась годуновским головорезам. И только когда я вернулся в машину, собрав разбросанное по опустевшему лагерю оружие, наконец, заговорила.
Точнее, спросила — видимо, ее больше всего на свете сейчас почему-то волновала такая ерунда.
— Скажи… А у тебя с этой… — Глаза Елены блеснули в полумраке кабины, — с этой твоей Галкой — точно ничего не было?
Глава 22
— А значит, судари, настало время действовать!
Последние мои слова прозвучали в тишине. Мертвой, гробовой — даже часы на стене на мгновение смолкли. Такая обычно бывает или перед бурей, которая ломает и с корнями рвет вековые сосны в Тайге, или перед сражением. Когда боевая магия только копится в ладонях Одаренных, орудия молчат, первый выстрел еще не сделан, и даже негромкий щелчок карабина на ремне о приклад штуцера кажется раскатом грома.
Впрочем, сейчас так оно и было — нас ждало кое-что покруче сражения или какой-то там бури.
Я обвел глазами людей, стоявших вокруг стола. Обеденный зал Гром-камня никогда не казался мне тесным, но сегодня в нем было не протолкнуться. Стулья сдвинули к стенам, чтобы вместить всех, и те, кому не хватило места, стояли вдоль стен или подпирали плечами дверной косяк.
На столе передо мной лежала карта. Большая, нарисованная от руки на нескольких наспех склеенных листах — Елизаветино и окрестности: дороги, леса, река, село с домами и старым детинцем, который по воле Годунова снова превратился в крепость. Общий план я набросал сам — после пары-тройки полетов над лесом вспомнить очертания улиц было совсем несложно.
Потом кое-что дополнил Сокол, старательно перерисовав ориентиры из блокнота — видимо, туда он заносил все сведения от разведчиков. За ним поработали Седой с сыновьями, а под конец еще и Гусь. Он в свое время ходил в Тайгу через вотчину Зубовых. Давно — но память у парня была отменная, да и художественные способности оказались получше наших. Еще полтора десятка закорючек превратили сомнительного вида линии и каракули в самый настоящий военный документ — грубоватый, зато вполне достоверный и разборчивый.
Достаточно, чтобы понять, с какой стороны ударить.
Я снова оглядел лица вокруг. Все, кого я мог назвать своими людьми, друзьями или хотя бы союзниками, были здесь. Горчаков возвышался над остальными мрачной седой громадиной. Дядя расположился у дальнего края стола, привычно хмурый. Сокол привалился к подоконнику с таким видом, будто его позвали на ужин, а не на военный совет — но наверняка не пропустил ни слова из сказанного. Старик Друцкий — коренастый, как пень, с заплетенной в косицу бородой, закрывал могучим плечом сына — свою темно-рыжую копия помоложе. Жихарь торчал у двери, Аскольд стоял за моим плечом, а Седой с Иваном устроились в углу, поближе к выходу, по привычке держась на почтительном удалении от титулованных господ.
Все — кроме Урусова и Орлова. Из них по меньшей мере одного я мог бы назвать другом, однако и ему… особенно ему пока лучше не знать, что мы задумали. Чтобы не пришлось выбирать между дружбой и долгом перед короной, который его сиятельство градоначальник чтил превыше всего.
— Действовать, Игорь Данилович?.. Признаться, я не уверен. — Сокол отлепился от подоконника и шагнул к столу. — Гатчина отлично укреплена, и там мы выдержим нападение дружины хоть впятеро больше нашей. А если объединим силы — нас будет много. Зачем лезть на рожон, когда можно дождаться, пока Годунов придет сам?
— Потому что от людей не так много толку, когда заговорят орудия. — Я провел пальцем по карте, обводя место, где в последний раз видел пушки на походных лафетах. — У Годунова их не меньше шести, а скорее десяток, и вряд ли он решил сэкономить на снарядах. Укрепления Гатчины разобьют задолго до того, как из них выстрелят хоть раз.
Сокол поморщился, но кивнул — спорить здесь явно было не о чем.
— Тогда засада! — Младший Друцкий подался вперед и навис над столом, едва не уткнувшись рыжей бородой в карту. — Дадим им отстреляться по муляжам и укреплениям, а сами займем дома. Подпустим поближе и накроем огнем и магией. Один залп — и Годунов лишится трети бойцов, а то и половины.
— Но половина у него все же останется, — Рука старшего Друцкого легла на плечо сына, мягко отодвигая его в сторону. — А это полторы сотни штыков, а то и больше. Каждый отлично вооружен, одет в броню, обучен и верен роду Годуновых. Его сиятельство Борис Федорович не из тех, кто станет кормить неумех и дармоедов. — Друцкий на мгновение смолк и принялся барабанить короткими пальцами по столешнице. — Даже на укрепленных позициях бой будет немыслимо сложным, а самим идти в Елизаветино — сомнительная затея, Игорь Данилович. Нет, даже безумная. И к тому же у нас сейчас нет формальных причин…
— Годунов похитил мою дочь!
Горчаков шагнул вперед, и пол под ногами вздрогнул, а потом в обеденном зале вдруг похолодало, будто кто-то открыл все двери и окна разом. Ледяные искорки мелькнули в глазах старика — аспект просыпался сам, без приказа.
— И едва не убил. Это не кажется вам достаточной причиной, Матвей Георгиевич?
— Прекрасно понимаю ваш гнев, друг мой. — Друцкий поднял обе ладони, но взгляд не отвел. — Однако мы едва ли имеем достаточно доказательств для такого обвинения. Игорь Данилович не оставил в живых тех, кого мог бы допросить граф Орлов у себя в ратуше. Боюсь, если попробуем обвинить Годуновых — они выйдут сухим из воды. Снова.
Я почувствовал, как на меня смотрят — не с упреком, скорее с тоской. Друцкий был прав, но лишь отчасти. Семь трупов в снегу у Невы — молчаливые свидетели, которые уже ничего не расскажут ни Орлову, ни государеву суду.
Мог ли я поступить иначе? Пожалуй. Изменило ли бы это хоть что-нибудь? Нет, едва ли. Разведчики не носили никаких шевронов, и наверняка не называли бы имени своего господина — а тот, в свою очередь, не спешил бы заявить о своей причастности к похищению.
