Молот Пограничья. Книга VI - Валерий Пылаев

Семеро. Я считал дважды, чтобы не ошибиться. Трое — в черном камуфляже без шевронов, наверняка годуновские. Остальные разношерстные: кто в армейском бушлате, кто в тулупе из овчины. То ли вольники, то ли остатки зубовской дружины, одетые, кто во что горазд. Они как раз и возились, сворачивая лагерь, а распоряжался всем плечистый мужик в темно-серой шинели с поднятым воротником.

Старший — его Основу я и почувствовал еще издалека. Третий ранг, не меньше. Он стоял ко мне спиной, возвышаясь над хрупкой женской фигурой.

Елена сидела у палатки на расстеленном шерстяном одеяле, связанная по рукам и ногам. Волосы растрепаны, на щеке — то ли синяк, то ли грязный развод, куртка порвана на плече. Ей явно досталось в драке, но дочь князя Горчакова держалась прямо, подняв подбородок, и смотрела перед собой с таким выражением, будто даже сейчас готова была снова броситься в бой.

Старший присел на корточки, что-то спросил — негромко, я не расслышал. Елена ответила. Коротко, зло — и по тому, как дернулось лицо старшего, ответ ему не понравился.

Он ударил ее по лицу. Открытой ладонью, наотмашь — голова Елены мотнулась, и она едва не завалилась на бок.

И я сам не заметил, как поднялся и шагнул вперед, выбросив в сугроб штуцер. Уже бесполезный — полыхнувшая внутри ярость нуждалась в оружии помощнее. Огонь рванулся из груди к кончикам пальцев, и рукоять Разлучника сама оказалась в ладони — уже горячая. Древние чары проснулись, потянувшись навстречу — меч чувствовал приближение драки и был готов.

Я не стал ждать. Не стал прикидывать расклад, еще раз считать противников или искать безопасную и правильную позицию для атаки. Мощь первородного пламени выплеснулась наружу — вся, разом, и Тайга вздрогнула. Мокрый снег взметнулся из-под сапог, ветки хлестнули по пустому месту, где я стоял мгновением раньше, и волна жара прокатилась по поляне, заставив почти погасший костер взвиться столбом искр, а ближайшие ели — отшатнуться, будто от удара.

Первый враг умер, не успев повернуть голову. Разлучник вонзился ему в бок, пробив бушлат и ребра, и вышел с другой стороны в фонтане искр — с шипением, в одно мгновение обращая в пепел оставшуюся на острие кровь. Я выдернул меч и рубанул второго — наискось, от плеча, — и он еще падал, когда я промчался мимо.

Третий успел обернуться. Даже потянулся к штуцеру за спиной — но Огненный Шар ударил ему в грудь, и тело отшвырнуло на палатку, которая тут же вспыхнула, будто вместо влаги от подтаявшего снега брезент пропитали керосином.

Четвертый — тот, что в тулупе — вскинул револьвер и выстрелил. Пуля устремилась ко мне, оставляя за собой след из огня и дыма, но я оказался быстрее: сместился, пригнувшись, и Разлучник описал короткую дугу, отделив руку с оружием от тела. Пятый враг побежал — к машине, к спасению — и Красная Плеть достала его на полпути, хлестнув поперек спины.

Шестой выстрелил точнее. Я почувствовал, как что-то горячее и тяжелое рвануло ткань на плече, но плоть под курткой приняла удар, и я даже не сбился с шага. Разлучник снова загудел, полыхая, и еще один враг свалился прежде, чем успел рвануть скобу штуцера.

Всего несколько мгновений. Тела не успели застыть на снегу, а я уже развернулся к старшему.

Он единственный из семерых успел среагировать. Отступил к лесу, прижав Елену к себе, и у ее горла тускло блеснул нож. Огромный, с широким лезвием — не боевой, скорее охотничий, но все равно способный одним движением перерезать плоть до самого позвоночника.

— Стой! Стойте, ваше сиятельство! — Голос у у старшего дрогнул, но рука — нет. — Дайте мне уйти. Или…

— Я-то бы дал, — усмехнулся я. И перевел взгляд ему за спину. — А вот он жалеть не будет.

— Что?.. Старший дернулся, повернул было голову — и вдруг заулыбался: уродливо, криво, одним уголком рта рта. — Думаете, я на это поведусь⁈

— Дело твое. — Я пожал плечами. — Разницы-то никакой — ты и так уже покойник.

Он не выдержал. Может, что-то услышал — дыхание, хруст снега. Может, почувствовал жар, который было уже не списать на догорающую палатку. Старший оглянулся через плечо — и нож на мгновение отошел от горла Елены.

Этого хватило.

В тени среди деревьев вспыхнули два угольно-красных глаза. Вулкан ударил молча — двести с лишним килограммов обрушились из темноты, и огромные челюсти сомкнулись на руке с ножом, схватив ее от плеча почти до самого локтя. Что-то хрустнуло. Старший закричал — коротко, страшно — и исчез среди ветвей, обмякнув, как тряпичная кукла. Послышался треск, хрип, мокрый рвущийся звук — и все стихло.

Елена стояла, пошатываясь, и наверняка свалилась бы в окровавленный снег, не успей я ее подхватить. Разлучник с шипением упал в снег — теперь мне пригодился клинок покороче, услужливо ожидавший в ножнах на поясе. Я перерезал путы на руках — аккуратно, стараясь не задеть стертую веревками кожу — потом на ногах. Узлы были тугие, затянутые намертво.

— Вот и все, — сказал я, улыбнувшись. — Поедем домой.

Елена не ответила. Стояла, растирая запястья, и ее колотило — крупной, неудержимой дрожью, которая шла откуда-то изнутри. Я стащил с себя куртку и накинул ей на плечи. Потом осторожно сжал замерзшие пальцы ладонями и пустил тепло — ровно столько, чтобы согреть, а не обжечь.

И только потом поднял Елену на руки. Она не сопротивлялась. Уткнулась лицом мне в плечо и затихла — дрожь понемногу унималась. Когда я развернулся к машине, Вулкан вышел из темноты с окровавленной мордой и тускло мерцающими в полумраке глазами. Посмотрел на меня, на Елену — и отвернулся, потеряв интерес. Для него все было просто: хозяин велел — он сделал.

— Свободен, — тихо сказал я. — Иди.

Огневолк мотнул головой, развернулся и бесшумно растворился среди деревьев. Жар от его шкуры еще секунду висел в воздухе — а потом остался только холод, запах крови и дым над догорающей палаткой.

— Ну вот. Обратно поедем с комфортом. — Я кое-как освободил руку и открыл дверцу. — Раз уж судари столь любезно предоставили нам транспорт.

Внедорожник завелся с третьего раза. Мотор скрипнул замерзшим железом, чихнул и нехотя затарахтел, стряхивая налипший снег со стекол. Я устроил Елену на переднем сиденье, укутав курткой и еще каким-то одеялом, которое валялось