Другая земля - Александр Науменко
Я перевел Ил в набор высоты, разворачиваясь на эту воронку.
— Всем пристегнуться! Экипаж, полная готовность! Приготовиться к сильной болтанке. Возможно, разгерметизация.
Мы неслись на это вращающееся облако. Оно пульсировало, меняя цвет с серого на тот самый, фиолетово-чернильный.
— Срань какая-то! — пробормотал я, чувствуя, как дрожат руки. — Господи, если ты есть, вытащи нас к нормальным плохим дорогам и дуракам, только не это всё!
Удар.
На этот раз было ощущение, что мы врезались в воду. Самолет затрещал. Стекло кабины покрылось сеткой электрических разрядов. Огни Святого Эльма плясали прямо перед моим лицом. Гул двигателей изменился на визг. Меня вдавило в кресло с такой силой, что потемнело в глазах. Перегрузка 3, 4… Мы падали или взлетали? Понять было невозможно. Пространство вокруг вывернулось наизнанку. Я слышал крики экипажа, но они звучали как будто замедленно, с диким эхо.
Ревя двигателями, наш громадный Ил-76 устремился вперед, входя в облако, пронзая его насквозь. И вот, пройдя сквозь плотную пелену, мы оказались… над привычными равнинами. Внизу простирались знакомые нам поля и селения. Я облегченно выдохнул.
И вдруг, тишина. Вернее, ровный, привычный гул Д-30КП. Тряска исчезла.
За бортом была серая, унылая, родная облачность. Дождь барабанил по стеклу. Обычный дождь, вода, а не магические искры.
— Компас! — выдохнул штурман. — Компас стоит! Курс 185!
— Радиовысотомер работает! Высота семь тысяч!
— РСБН захватил маяк! — дрожал от счастья голос радиста. — Слышу Варшаву-Контроль! В эфире польская речь и английский! Саныч, мы дома! Твою мать, мы дома!
Пчёлкин трясущимися руками пытался достать сигарету, но пачка выпала у него из рук. Он посмотрел на меня безумными глазами. Лицо у него было серое, как пепел.
— Саныч… мы же там были… минут пятнадцать, да?
Я посмотрел на бортовые часы.
— По часам полета прошло три минуты с момента входа в первое облако, — хрипло сказал я. — Всего три минуты.
— Но мы же сожгли тонну керосина! — вмешался бортинженер Сергеев, тыча пальцем в расходомер. — Посмотрите на остаток! У меня минус полторы тонны от расчетного! Куда они делись за три минуты?!
Мы переглянулись. Это было единственное материальное доказательство. Топливо. Его не было. Мы действительно маневрировали там, уходя от дракона, снижаясь и набирая высоту.
Весь полет до Ростова мы молчали, каждый размышляя о случившемся. Что это было? Временной или пространственный сдвиг? Или мы действительно пересекли границу между измерениями? Вопросов имелось больше, чем ответов.
Ростов встретил нас низкой облачностью и разбитой рулежкой. Когда колеса коснулись бетона и мы покатились к стоянке, в кабине стояла гробовая тишина. Никто не шутил про «Волги» и ларьки.
Мы зарулили, выключили двигатели. Гул стих, уступая место тикам остывающего металла.
— Командир, что писать в бортжурнале? — тихо спросил Петров. — И в полетном листе? Причина перерасхода топлива?
Я снял гарнитуру и потер лицо ладонями.
— Напишешь: «Встречный ветер неустойчивого направления, обход грозового фронта».
— А если расшифруют «черный ящик»? МСРП (магнитный самописец)? — спросил Пчёлкин. — Там же записаны все параметры. Рули, высоты, обороты… Наши маневры… Они решат, что мы тут пьяные высший пилотаж крутили.
— Пленку засветить, — жестко сказал я. — Или размагнитить. Сбой оборудования.
— А пассажиры? Полковник видел дракона.
— Полковник пил спирт с момента взлета, — отрезал я. — Ему привиделось. Белочка. Его жена в обмороке, а дети… Никто нам не поверит, мужики. Нас спишут в дурку. Вы хотите летать? Или хотите в психушку и без пенсии?
— Летать, — хором выдохнули все.
— Тогда молчать. Мы видели грозу. Сильную, необычную грозу. Всё.
Мы вышли из самолета на влажный ростовский воздух. Техник на земле удивленно посмотрел на нос самолета.
— Товарищ командир, вы где летали? Птицу поймали?
— А что такое? — с подозрением поинтересовался я.
— Да вон, — указал он подбородком.
Я подошел ближе. На обтекателе радиолокатора, прямо по центру, был глубокий, рваный след. Словно от гигантского когтя. А в трещине застряла чешуйка. Размером с тарелку. Золотисто-багровая. Она медленно тускнела на глазах, превращаясь в серую пыль, пока я на неё смотрел. Через секунду ветер сдул этот серый порошок, и осталась только царапина.
— Птицу, — кивнул я, чувствуя, как дрожат колени. — Большую, сука, птицу.
Одно я знаю точно, часть меня осталась там, в том небе.
После того полета моя жизнь потекла своим чередом. Грязным, трудным, земным чередом 90-х. Безденежье, развал армии, увольнение в запас, попытки торговать на рынке, инфаркт… Я жил как все, тянул лямку. Но по ночам, когда жена засыпала рядом, я лежал и смотрел в потолок, вспоминая тот фиолетовый блеск в глазах незнакомки.
Я тосковал. Тосковал по тому, чего у меня никогда не было, но что, как оказалось, существует где-то совсем рядом, за тонкой пеленой облаков. Мы все мечтаем о чуде, но когда чудо случается, мы в страхе жмем на газ, убегая обратно в свою привычную серость. Я сожалел. Господи, как же я сожалел!
Я жалел, что мы нашли выход. Жалел, что не посадил самолет на ту зеленую поляну, пусть даже сломав шасси. Жалел, что не остался в том мире, где драконы парят над замками, а реки текут бирюзой.
Та дверь в сказку закрылась навсегда. Красавица на террасе, волшебный лес, исполинский дракон, всё это растаяло, как дым. Мне осталась только память и щемящее чувство потери. Потери дома, который я нашел на три минуты и тут же потерял навсегда.
А вы говорите, сказок не бывает… Бывают. Просто мы разучились в них оставаться.
***
Из Личных Хроник Магистра Элдора из Дома Лумар, Верховного Толкователя Небесных Знамений и Хранителя Звёздных Скрижалей.
Записано в час Ночной Совы.
День Лазурного Ветра, 17-й месяц Тишины, год 12 307 от Основания Элиона.
Утро этого дня не предвещало ничего, кроме привычной рутины. Я провел первые часы рассвета в Северной Башне, калибруя линзы главного телескопа. Эфирные потоки были спокойны, лей-линии, пронизывающие наш мир, гудели тихо и ровно, словно сытые мурианске коты. Солнце Элиона, наше великое Золотое Око, лениво поднималось над пиками Хребта Молчания, окрашивая снежные шапки в цвет
