Вербы Вавилона - Мария Воробьи
Вавилонян – легенды о них.
Но знает Амель-Мардук: ему не победить. Знает это и походный жрец Иштар.
Тогда Амель-Мардук велит оставить у себя в шатре ее статуэтку, а всем уйти.
– Иштар, о Иштар, светозарная! Иштар, солнце пустыни, палящее солнце пустыни!
И чей-то голос отвечает ему. Голос, пахнущий медом, солью и кровью:
– Чего хочешь ты, человек, называющий себя царевичем вавилонским?
Видит Амель-Мардук: вот женщина в наряде алом. Танцуют на ветру ее легкие одежды, проглядывает сквозь них стальное, железное, каменное тело.
Он отвечает:
– О Иштар, дай мне одержать победу!
Смеется Иштар.
Сколько раз ее просили: спаси, Иштар, помоги мне, Иштар, даруй мне, избавь меня, дай мне, Иштар, дай, дай! Пустые глаза ее. Пустые и алые – слишком много она видела смертей и слишком много рождений. Никакая мольба не будет новой для нее.
– Я велю выстроить новый храм тебе!
Не смотрит больше Иштар на царевича – не интересен он ей, а смотрит на восток. Что же придет от восхода солнца, что она так жадно туда смотрит?
– Я велю заколоть раба на твоем алтаре!
Она не слышит, она не слушает. Царевич не знает, что ей предложить еще, и ему страшно. Ему никогда не было так страшно.
– Я отдам тебе свое следующее дитя!
И глаза Иштар находят наконец царевича.
Его бросает в жар. Ему кажется, что его придавило каменной плитой, что его заживо погребли в саркофаге.
Богиня смотрит на царевича долго-долго, а потом исчезает, растворяется в вечернем густом воздухе, будто мед в горячем молоке.
Амель-Мардук поднимает руку с шелковым алым платком, касается лба, осторожно промокает. Его бросает в пот и дрожь.
Нет уже Иштар в его шатре, но знает царевич: она приняла жертву.
Он засыпает прямо в золоченом кресле.
Не просыпаясь, встает на рассвете, поднимает свое войско, солдата за солдатом, каждого касается царской рукой в золотой рукавице, каждого щедро осеняет благодатью, которой напоила его Иштар. И встают солдаты. С закрытыми глазами молча откликаются на его призыв, молча поднимаются, молча надевают броню. Смотрят спящими глазами, глазами без глаз. Без страха, но с трепетом.
Спящий Амель-Мардук поднимается на свою колесницу, берет свое копье и ведет своих спящих воинов в атаку.
У всех вавилонян глаза закрыты.
Солнце, пылая, выходит из-за горы, свет его отражается от серебряного неба, от зеркальных облаков, от стеклянной земли, и скоро все вокруг горит нестерпимым светом и жжет глаза персам. Выжигает.
Персы вскидывают руки, но свет жжет через ладони, персы падают в землю, но их жжет и она. И глаза их вытекают, и текут по земле кровавой рекой.
Спящие вавилоняне разят без промаха, идут вперед, и первым среди них идет Амель-Мардук.
Рука его тверда, дыхание его ровно, лицо его спокойно.
Сон, который он видит, – это хороший сон.
После велит Амель-Мардук собрать трупы, достойно предать их земле.
А сам уходит в свой шатер, и слуги долго оттирают его мыльными губками. Но царевич еще спит.
В его шатер приносят столы, золотое пиво, финики, чтобы скромно отпраздновать победу в первый раз – второй будет уже в Вавилоне. Собираются в царский шатер военачальники. Но царевич еще спит.
Смеются люди с закрытыми глазами, бьют кубками друг о друга, рассказывают о женах и о тех, что не жены. Царевич улыбается им. Но все еще спит.
Кончается празднество, и все расходятся. Царевич стоит на пороге шатра и закрытыми глазами смотрит, как при свете факелов растаскивают тела павших.
А после спящий царевич ложится спать.
И проснувшись, понимает: победа осталась за ним.
Глава 2
Друзья, родственники, враги
Холодное предрассветное небо, голубое и розовое, нависло над окраиной города. Вавилон еще спал, высокий, неприступный, золотой.
Град огражденный.
Шемхет плотнее закуталась в шерстяное покрывало. Она совсем продрогла, пока собирала травы: лисье вино, морской зуб, змеиное ухо, рыбью траву. У каждой было по два имени: одно обыденное, другое жреческое. Одно человеческое, другое сакральное. Знать второе непосвященным было нельзя. Шемхет прикрыла корзину отрезом черной шерсти – на всякий случай, чтобы никто недостойный не увидел их.
Обычно за травами ходили младшие жрицы, но сегодня они были заняты: родами умерла жена толкователя снов, и родились мертвыми ее сыновья-близнецы.
Мертворожденные близнецы были редкостью, и Убартум оставила младших жриц в храме, чтобы научить их редким обрядам, которые применялись только в таких случаях. Шемхет же нужны были травы, так как болел царский писец – завис между жизнью и смертью. Шемхет видела, что сегодня ему придется решать: жить дальше или умирать. Хорошо, если бы ашипту[4] смогли изгнать из почерневшей, опухшей ноги демона, впившегося в нее острыми зубами. Но если писец умрет вот так, с демоном, терзавшим его ногу, тело следует особым образом запечатать, иначе чудовище может перекинуться на живых. Для этого и нужны были травы.
Шемхет поправила корзину. Она нашла совсем мало рыбьей травы – еще не пришло ее время цветения. Можно было бы поискать еще, но солнце уже почти взошло, а травы нужно было собирать ночью, при свете звезд.
На горизонте возникла черная точка. Шемхет потерла глаза, но точка не исчезла. Тогда Шемхет оглянулась на город, на злато-голубые Врата Иштар, сверкавшие холодным предрассветным сиянием. Они были высоки – в три человеческих роста, на них были изображены чудовища и магические существа. Она вышла из них некоторое время назад, как только они открылись.
Кто там идет из пустыни в одиночку в такой час? Не лучше ли вернуться в город? Не обидит ли он ее? Не надо ли предупредить горожан?
Но Шемхет почему-то застыла, глядя на приближающуюся точку. Скоро стало ясно, что это пеший и он один.
– Кто ты? Назовись! – негромко позвала Шемхет, когда он приблизился на расстояние двадцати шагов.
Человек ничего не ответил. Он шел медленно, припадая на правую ногу, и был намного худее, чем обычно бывают люди. Когда он подошел достаточно близко, Шемхет, глядя в его землистое и грязное лицо, поняла, почему он пришел с южных холмов: там, за городской чертой, были кладбища.
Шемхет медленно вдохнула, потом так же медленно выдохнула. Переложила корзину в левую руку, а правую положила на пояс, где висел священный нож, больше похожий на серп.
Мертвец остановился, не дойдя до нее несколько шагов. Он оказался достаточно свежим, даже одежда не истлела – бедная белая незатканная туника и набедренник. Волосы, черные, длинные, спутанные, воротником укутывали шею. От мертвеца шел запах – сладкий и влажный запах земли. Странно: на кладбищах сухая почва, он должен был лежать в песке…
Мертвец посмотрел на Шемхет. Глаза его, неестественно выкатившиеся, напоминали собачьи.
Губы Шемхет дрогнули. Она начала читать молитву, но не успела закончить, как замолчала. Было в мертвом лице, в его просящем виде что-то такое, что заставило ее повременить.
И Шемхет спросила второй раз:
– Кто ты? Ответь мне.
Он молча смотрел на нее. Страх немного отошел, и тогда Шемхет спросила другое:
– Зачем ты пришел к людям?
Мертвец покачнулся взад-вперед, но снова ничего не ответил.
– Тебе что-то нужно?
И тогда он приподнял руки. А потом, словно одумавшись, опустил и снова замер. Шемхет сглотнула.
Какой-то негромкий звук отвлек ее, и она на минуту отвернулась от мертвеца. А когда снова повернулась, оказалось, что никого перед ней нет. Шемхет повертела головой, но было пусто, только темнел город за спиной, да от реки поднимался туман. Она присела на корточки, внимательно вглядываясь в песок, на котором стоял мертвец. Ей показалось, что он чуть-чуть примят.
Как странно. Какое необычное происшествие. Уж не привиделось ли ей? Но песок… Надо будет спросить Убартум. Или нет, лучше саму госпожу Эрешкигаль. Вдруг она подаст какой-то знак?
Тогда Шемхет вспомнила о деле, за которым сюда пришла. Она уже собрала все травы и поэтому пошла во дворец.
Шемхет обещала найти Арана и навестить сестер, а она всегда очень серьезно относилась к своим
