Выжить в битве за Ржев. Том 7 - Августин Ангелов
Она закрыла глаза, и перед ее внутренним взором возникла та фотография. Свадебная. Она стояла рядом с ним, молодым и счастливым, в простеньком ситцевом платье, которое сшила сама из отреза ткани, купленного на рынке. На груди — комсомольский значок, который она носила с гордостью, хотя некоторые подруги смеялись: «Светка, ты серьезно? Свадьба, а ты — со значком?» А она отвечала: «Это моя жизнь, и я не хочу ее прятать даже в самый счастливый день». И она, действительно, тогда еще была комсомольской активисткой, даже собирала членские взносы с других комсомольцев, пока не забеременела.
Николай на свадьбе был в костюме, который ему сшила его мать, работавшая в ателье портнихой, — простом, коричневом, с широкими плечами. Он держал Свету за руку, и на его лице была улыбка, которая делала красивыми его простые черты и упрямые, всегда немного растрепанные волосы. Она помнила тот майский день: солнце, цветущие яблони во дворе, запах сирени и легкий ветерок, который играл с ее темно-русыми локонами. Ей тогда казалось, что это самый счастливый день в ее жизни.
На свадьбе она уже была беременна, но еще едва заметно. Живот еще не очень выдавался, но платье уже пришлось шить свободнее, чем раньше. И она помнила, как Коля шепнул ей тогда, в ЗАГСе: «Светочка, ты даже беременная — красивее всех на свете». И она смеялась, прижимаясь к нему, и чувствовала, что счастлива.
А потом началась война… Коля ушел на фронт, а она осталась одна с крошечным сыном на руках, без мужа, без поддержки, в комнате, которую снимала в Москве у двоюродной тетки. Она работала медсестрой в госпитале, дежурила сутками, а потом бежала к сыну, — забирать из яслей, кормить, менять пеленки, укачивать, чтобы он не плакал и не мешал соседям спать.
Тетка ворчала: «Светка, ты бы хоть к родителям своим в деревню переехала, хоть бы они там за ребенком присмотрели». Но родители Светланы остались на оккупированной территории под Гжатском, и она не знала, живы ли они. Письма от них она не получала с начала осени. И от Коли тоже почти не было писем. Только одно, короткое, в январе, где он писал: «Я жив, дорогая. Жди меня. Я вернусь. Люблю тебя». И все. А потом — эта заметка во фронтовой газете про удачливого «ворошиловского стрелка», которую принес ей сосед по коммуналке, демобилизовавшийся молодой инвалид, оставшийся без ноги, подорвавшись на немецкой мине.
Потом она все-таки получила подробное письмо от мужа. Николенька писал ей, что теперь служит в Особом отделе в Можайске, что у него есть какой-то дальний родственник — дядя Коля, который его вытащил из передряги на фронте и помог перевестись в тыловую службу. Про этого дядю Колю муж потом рассказывал с восхищением: «Он необычный человек, Света, храбрый командир. Он умеет делать невозможное. Он сбил самолет из винтовки! Он на моих глазах зарезал немца, который хотел меня убить! Он вытащил меня с передовой и устроил в Особый отдел! Потому что он мой родственник, понимаешь? Троюродный дядя. Нашелся совсем недавно, но мы сразу подружились. И это он похлопотал, чтобы тебя перевели в госпиталь в Можайск поближе к месту моей службы».
Светлана не очень понимала, с какой стороны родни мужа этот «троюродный дядя», и откуда он взялся так внезапно, но она верила своему Коленьке. Если он говорил, что этот дядя Коля — хороший человек и замечательный родственник, значит, так оно и есть. И когда этот дядя Коля — статный и широкоплечий, с жесткими глазами, с усами под носом и с орденами на груди пришел к ней в госпиталь, она сразу почувствовала в нем ту самую особенную силу, о которой говорил ей ее Коля. Правда, Светлана почувствовала и то, что дядя Коля смотрит на нее слишком тепло. Словно знает ее давно. Или словно влюбился. Но она отогнала эту мысль, подумав: «Он же родственник, в конце концов! Может, просто Коленька много обо мне ему рассказывал, хвалил меня, какая я хорошая?»
Сидя в коляске мотоцикла и слушая, как ревет мотор, она думала только об одном: «Скоро я увижу его. Скоро я увижу своего Николеньку».
Мотоцикл резко подпрыгнул на кочке, и Светлана вскрикнула, вцепившись в поручень коляски. Она услышала, как дядя Коля крикнул что-то, но не разобрала, ветер заглушил слова. Но она поняла, что они уходят от погони. Она не видела преследователей, только мелькание фар где-то позади, но чувствовала, как напряжение сжало ее внутренности, когда сзади прозвучали выстрелы.
— Держись! — крикнул дядя Коля, и она снова пригнулась, натянув брезент на голову, как он и советовал.
Мотоцикл вильнул, потом взлетел на кочке, и она почувствовала, как коляска чуть не перевернулась. Сердце колотилось где-то в горле, и в голове стучала одна мысль: «Только бы не разбиться. Только бы добраться».
Она не знала, сколько они ехали. Время потеряло смысл. Но когда мотоцикл наконец остановился, и она услышала, как дядя Коля сказал, что преследователи отстали, и заглушил мотор, тишина показалась ей оглушительной.
Когда она вылезла из мотоциклетной коляски, разминая затекшие ноги, вокруг стоял темный лес, а дядя Коля смотрел через какую-то штуку, напоминающую бинокль, но со странным свечением, которое шло изнутри окуляров, подсвечивая его глаза неестественным зеленым светом. И она поняла, что с помощью этой штуковины родственник видит в темноте. Она не понимала, где именно они находятся, но ей было все равно. После дождя похолодало, налетал холодный ветер, который пах сыростью и прелыми листьями. Ей было зябко, но она упорно шла вперед, стараясь не отставать, хотя едва различала силуэт дяди Коли в темноте леса.
— Дядя Коля, — прошептала она. — А далеко еще мой Николенька?
— Нет, — ответил он коротко. — Скоро придем.
Она шла за ним через лес, спотыкаясь о корни и проваливаясь валенками в мокрый снег, который еще не растаял между деревьев. Она не чувствовала холода, не чувствовала усталости после смены и после ужасной тряской поездки, сосредоточившись лишь на одной мысли: «Я сейчас увижу Николеньку!»
* * *
Они шли уже около получаса, когда Ловец резко остановился. Вдруг из-за старой елки, корявой и разлапистой, раздался голос, чуть хрипловатый, но знакомый:
— Стой, стрелять буду!
Ловец сразу назвал пароль, который сам
