Коргоруш - Константин Викторович Ермихин

кастрюлю снимать, да не выходит у него: плотно села кастрюля.

– Ну-ка, рот на замок. И молчок! – скомандовал Сан Саныч, хватая облюдков язык. – Дома ешь что хочешь, а в гостях – что велят. Придержи язык! – приговаривал он, связывая задержанного его же языком.

Прохор тоже не зевал, помогал участковому так, будто всю жизнь только тем и занимался, что облюдков разных обезвреживал.

Скрутили они чудище – руки-ноги к телу примотали. Выдохнули.

– Вот так-то, – подытожил Прохор.

– Да уж, – согласился участковый, рассматривая задержанного. Потом обернулся к мальчику и продавщице: – А теперь рассказывайте, что это за новости такие на вашем канале?

– Вроде успели, – как-то неуверенно сообщила Лада Афанасьевна.

– Что успели? – уточнил участковый. – И что это за чудо-юдо такое мы с дядькой Прохором обезвредили?

– Я бы сказала… да забыла всё, – с досадой всплеснула руками женщина. – Узелок развязался – и как отрезало. Не помню.

– А ты что скажешь? – обратился Сан Саныч к мальчишке.

– Он маму в заложниках держал, – сообщил тот.

– А ты сам кто такой будешь? – уточнил участковый, садясь на завалинку возле калитки и вытирая лоб носовым платком.

Мальчишка сокрушённо вздохнул.

– Опять всё с начала!

– Ну, давай с конца, – легко согласился Сан Саныч и указал на задержанного. – Это кто?

– Облюдок, – сказал мальчик, не особо надеясь, что Сан Саныч поймёт.

– Что, настоящий?

– Ну да. А вы про них знаете, что ли?

– Мне по должности положено, – весомо ответил полицейский.

– Раз он в такую силу вошёл – значит, имя себе заполучил, – вступила в разговор Лада Афанасьевна.

– А раз он прописался у дядьки Прохора, – подхватил участковый, – значит, ты – Егор!

– Вы меня узнали?! – обрадовался мальчик.

– Нет, – покачал головой Сан Саныч. – Просто делаю выводы из обстановки. Дедуктирую, так сказать. Дальше рассказывай.

– Так чего тут рассказывать? Ночью полудница пришла – я её в кошельке запер; она меня ранила. Вот, – показал мальчик на своё лицо. – А тётя Лада вылечила. Потом мы сюда пришли. Оказалось, что этот вот маму в заложницы взял; потом он узелок развязал; его чертополохом обсыпало; он в чудище превратился. А потом вы подоспели, – выдал мальчик очень сокращённую версию событий, решив, что не нужно рассказывать об участии в них Коргоруша и его дядьёв.

– Интересно, и кто же это мне в узел чертополох завернул? – спросила тётя Лада.

Но ответить ей, ясное дело, никто не смог.

– Постой-ка, а где же дочка моя? – вдруг всполошился Прохор.

Все обернулись к крыльцу. Там лежала мама Егора. Глаза её были закрыты, и казалось, что она стала ещё бледнее, чем прежде. Все поспешили на крыльцо.

– Мама, мамочка! Посмотри на меня, – упрашивал мальчик, тряся её за плечо, будто пытался разбудить. – Мама, я тут. Не умирай. Мама!

Лада Афанасьевна отстранила его и прильнула к груди женщины, прислушиваясь к чему-то. Прошептала что-то. Прислушалась – может, ответит что-нибудь?

– Плохо дело, – наконец объявила неутешительный диагноз ведунья, – успел-таки нелюдь жизнь из неё выпить.

Мальчик кинулся к облюдку.

– Эй, ты, – крикнул он оборотню, – вот кошелёк мой, а в нём, сколько попросишь, есть. Только верни мою маму.

Облюдок дёрнулся, пытаясь освободиться. Зло зарычал. Мальчик подошёл и стянул с его головы кастрюлю.

– Забирай кошелёк, имя моё себе оставь, только маму… маму верни, – попросил он, заглядывая облюдку в глаза и пытаясь найти в них хоть искру сочувствия.

Облюдок снова дёрнулся, попытался что-то сказать, но непростое это дело, когда язык твой вокруг тебя самого обмотан.

– Развяжите его, – попросил мальчик Сан Саныча.

Участковый с сомнением покачал головой.

– Второй раз не скрутим, – возразил он. – А рисковать нельзя.

– Он не станет нападать, – уверенно ответил мальчишка. – Правильно я говорю?

Облюдок утвердительно моргнул. К просьбе внука присоединился Прохор:

– Дочку спасать нужно, Сан Саныч.

– Другого выхода нет, – подтвердила Лада Афанасьевна.

Пришлось участковому уступить. Он распутал облюдка и встал настороже, положив руку на кобуру с пистолетом. Подменыш встал, втянул язык обратно в живот и закрыл пасть.

– Верни маму, – снова потребовал Егор. – Имя можешь себе оставить, только маму верни. И кошелёк забирай. Только маму верни, слышишь?

– Не нужен мне твой кошелёк, – отмахнулся облюдок. – Имя мне тоже теперь ни к чему, раз все знают, кто я на самом деле.

– Верни маму! – ещё раз потребовал Егор.

Облюдок помолчал, глядя на солнце через чёрные очки, потом тряхнул головой, будто бы на что-то решился, и сказал:

– Обменяю. Я тебе твою маму, а ты мне мою вернёшь.

– Какую маму? Полудницу, что ли? – уточнил Егорка.

– Другой нет у меня, – развёл руками подменыш. – Или ты думаешь, что мне она не нужна? Думаешь, раз я облюдок, то мать свою не люблю, не хочу, чтобы она со мною рядом была?

– Так она же полудница… – смутился Егор.

– Вот как! Плохая, значит, у меня мама? – огрызнулся подменыш. – А лисица, которая кур таскает из курятника, тоже плохая мать? А сова, что своим совятам в гнездо мышей таскает, тоже плохая мать?

– Так я же не говорю, что плохая, – попытался оправдаться Егорка. – Просто она же тебя не…

И замолчал – понял, что облюдок и без него знает, как полудница относится к сыну. Подменыш зло фыркнул и проворчал сквозь зубы:

– Не всем везёт. У твоей матери любовь крепкая, как стена, а у моей дырявая, как старая сеть. Но я всё равно не хочу, чтобы она вот так – навсегда в кошельке пропала.

И снова Егор почувствовал, что не врёт облюдок – настоящая у него тоска по материнской ласке.

– Знаешь, – сказал мальчишка, – мне кажется, что по-своему она тебя тоже любит. Правда, сама этого не понимает. Она же не просто так меня к себе забрать хотела. Ей тебя не хватает. Она из меня нового облюдка сделать собиралась.

– Правда? – вскинулся подменыш, и в глазах вспыхнула надежда. – Ты не врёшь?

Егор пожал плечами, показывая, что не понимает, зачем ему врать.

– Она тебя сыночком называла. Про тех, кого не любят, так не говорят. А когда рассказывала, как ты тут всех со свету сживёшь, то даже светилась вся от радости. Знаешь, она как мой папа: он тоже редко мне говорит, что любит, но зато всем знакомым рассказывает про мои успехи. Рассказывает так, будто между прочим. Но я-то вижу, что он мной гордится. Поэтому знаю, что он меня любит, хоть и не говорит прямо. Так что забирай кошелёк, там твоя мама. Только имя верни и маму освободи, пожалуйста.

– И чтобы больше никаких безобразий вроде вот этого всего, – добавил Сан Саныч, указывая подбородком на разорённый двор Прохора. – Никаких махинаций с чужими личностями.