КОМСОМОЛ-1 - Ольга Войлошникова
И тут, в ряду рассортированных, словно на блошином рынке, запчастей я увидел сваленные горкой вещмешки. И прямо поверх лежал мой!
Мой, обгорелый с правого бока мешок!
На клапане белели выведенные мной собственноручно раствором хлорки цифры! «491339» и на конце ещё загогулька — это последний нолик частично обгорел, но и его рассмотреть можно было.
— Нет, ты глянь! Я тут страдаю, а он лежит себе! — я с радостью цапнул сидор, но был остановлен возмущённым приказным, присматривающим за порядком:
— Ты чего творишь, болезный⁈ Мародёрить надумал? Это ж ранетых вещички! А которые убитых — те для отправки родне назначены!
— Никто ничего не творит! — со всей оскорблённой справедливостью ответно возмутился я. — Это моё! Из трюма шагоходного из каптёрки сидор забрали? Скажешь нет?
На мой возмущённый вопль подбежал ещё один хозяйственник.
— Пока мы там машины спасали, вы тут барахло моё прибрать успели! — рассердился на обоих сразу я. — И Матвеича бушлат! Опять скажете — нет?
Хозяйственники переглянулись.
— Бушлат был, точно, — кивнул второй, — в трюме забирали. Звиняй, сейчас не найдём.
— Да не надо мне бушлат, — слегка остыл я. — Матвеич мне едва по плечо, куда он мне. Сидор отдайте, да и ладно.
— А точно твой? — снова ревниво спросил первый.
— На, смотри! — я отстегнул клапан на левом кармане гимнастёрки и предъявил набитые хлоркой цифры. — Читай номер!
— Иди ты! Точно твой! У нолика, правда, уголок отгорел, да и хрен с ним, забирай! Я потом капитану доложусь.
— Спасибо, — сразу успокоился я. Да и не было у меня сил на особые возмущения. — Вот всем спасибам спасиба, братцы. А то, как на войне без личных вещичек-то? Ещё шинель бы мою отыскать.
— Шинели уж на склад отправили, — сказал второй. — Ты к каптенармусу зайди, он выдаст.
— Добро́! — я подхватил сидор и устало пошёл в сторону лесочка.
На самом деле, повезло мне, что солнце выползло и припекает. Хорош бы я был сейчас без шинели! Редкие остатки прозрачного снежка сразу начали дружно таять, в воздухе остро запахло сырой землёй и расщеплённым свежим деревом.
Шёл, смотрел на банку, подписанную квадратным почерком Матвеича. Думал одновременно и про старого техника, и про то, что чаю бы сейчас… И тут до меня дошло — чего я эту банку-то в руках тащу? У меня ж теперь сидор есть! Оглянулся — сейчас бы как в сказке, сесть на пенёк. От пирожка я бы тоже, между прочим, не отказался. Но вокруг, как назло — ни одного пенька!
— О! — взгляд мой упал на валяющееся чуть в отдалении дерево, похоже, вырванное взрывом.
Отошёл я с тропинки, устроился на импровизированной «лавочке», где расстояние меж ветвями посвободнее показалось, залез в мешок… и обомлел.
Не мой сидор-то!
У меня барахло было армейское стандартное, без излишеств, так сказать. Всё казённое. А тут тебе мешочек для чая вышитый, тёмное сало холодного копчения, завёрнутое в вощёную бумагу. Даже кружка в чехле вязаном, чтоб руки не обжигать.
А номер как же?..
Я торопливо рылся в чужих вещах, искал документы. И как назло нашёл их почти на самом дне, у прожжённого края. Синяя солдатская книжка тоже частично прогорела, от фотографии только низ уцелел. А вот имя… Аркадий Ильич Дерунов. Тёзка мой бурый!
Я тупо таращился в документ. Номера у нас, оказывается, почти совпадали. Только мой был «4913390», а у него «4913398».
И что делать? Бежать назад, говорить, что ошибся я? Это после того, как чуть не концерт хозяйственникам устроил?
Ядрёна колупайка…
Надо узнать хоть, где у них тут госпиталь. Вряд ли сильно далеко. Тут в европах вообще ничего «далеко» не бывает, всё рядом. Отвезу тёзке сидор лично, расскажу, как обознался, посмеёмся!
А на себя новое получу. У каптенармуса!
Приняв это волевое решение, я заставил натруженные ноги встать и тащить меня в сторону расположения части.
В ЧУЖОЙ ЗЕМЛЕ
Южная Моравия, близ Славкова-у-Брна, В/Ч №15 Русского экспедиционного корпуса
7 января 1948 года, вечер
Странная какая-то тишина царила вокруг. И безлюдье. Очень мне это сделалось подозрительно, пока я медвежьим слухом не разобрал знакомый мерный шорох цепочки. Никак, кадило?
И тут же, подтверждая мою догадку, послышался негромкий хорошо поставленный голос:
— Благословен Бог наш…
Отпевание началось!
Ноги сами понесли меня туда.
Если б не кусты, я бы издалека увидел эту толпу — простоволосую, понуро опустившую головы. Я подошёл и встал с края. И тут понял в чём ужас. Лежащих в рядах на земле было гораздо больше, чем стоящих. Сколько же наших гадские англы покрошили!
Батюшка размеренно читал молитву. Я стоял, смотрел на длинный ряд прикрытых шинелями тел и думал, что вот и я мог бы тут лежать, если бы не нужные механические навыки. Некоторые лица отдавались болезненным узнаванием. С этим в поезде рядом ехали. Этого помню, за вещевым довольствием вместе стояли. Этого в столовой видел. Тимоха Быстров… Против него в ряду живых, уже не стесняясь, плакал Федька.
Дальше лежали наши, оборотни. Вон рысёнок Фимка, который ни с кем уж не будет заедаться. И сосед его, имени не помню. И ещё, ещё лица, так жадно слушавшие истории про героического медведя Илюху Коршунова и друга его, волка Серго Багратиона. Как они мечтали, что совершат не менее славные подвиги! И… тут я понял, что не буду искать госпиталь. Потому что дальше, во втором ряду, лежал мой тёзка, Аркадий Дерунов. Бурый мишка. Как он понадеялся тогда, что родню нашёл! И как расстроился потом.
Не выйдет у нас, значицца, в бою побрататься.
Такая злость меня вдруг взяла. И решил я, что никуда я этот сидор не понесу. И книжку солдатскую не сдам. Ведь Коркин — кто такой? Его ведь и не было никогда. Всей жизни Аркашки Коркина — шесть неполных дней. Придёт запрос в Железногорск на подтверждение личности — там и отпишут, мол: нету такого и никогда не значился. Бросится служба безопасности подозрительного Коркина ловить — а его снова нету. Погиб при атаке. Вот и спроса нет.
Батюшка, нараспев произнося молитву и размеренно
