КОМСОМОЛ-1 - Ольга Войлошникова
Вот и корячились мы. Это ж пока подцепишь эти железяки, да со всем старанием и бережением наружу выволочешь. А когда они сами не идут, то такие, ядрёна колупайка, для перемещения неудобные!
Упарился я, словно своими руками их таскал.
Ближе к финалу этой расчистки подошло ещё два грузовика с пилотами. Я грустно думал, что по виду они вполне соответствуют своим машинам. Даже тот, который на «Гвидон» был предназначен — с рукой на перевязи. Как он в свою машинку забрался и бережно начал приборы осматривать — мне сразу дядька Хаген с «Пантерой» вспомнился.
Я стоял рядом и не знал, какими словами мне объяснить, как мне жаль, что у «Гвидона» манипулятор потерян. Так и стоял бы колом, если бы рацио не ожила:
— «Гвидон», ответьте! — на сей раз запрашивали по-русски.
— Слушаю! — сразу откликнулся сотник.
— Ермаков, ты? — сразу по-другому спросила рация.
— Я, конечно, кому быть!
— Передавай технику дойчам и сюда двигай.
— Понял! — он обернулся ко мне: — Рядовой, слыхал?
— Так точно, ваше благородие! Разрешите до каптёрки сбегать? Тут барахлишко моё оставалось.
— Дуй, только живо.
В РАЗДРАЕ
Я помчался в каптёрку Матвеича.
От прежнего порядка тут не осталось и следа. Во-первых, ударом раскидало всё, что не было закреплено — тарелки упали со стола и побились, сушки вылетели из коробки и раскатились по полу, с ними ложки, вилки… Во-вторых, воняло гарью. Больше из коридора, соединяющего трюм с жилыми палубами дирижабля.
Я на автомате поднял жестянку со смородиновым листом. А вон израсходованный конус огнетушителя брошен. Выходит, здесь кто-то уже был. Огонь затушил и всё наиболее ценное забрал. Уличный бушлат Матвеича и его ремонтный пояс под инструменты исчезли. Не было и моего сидора.
...
Ермаков, увидев меня с жестянкой смородины, стальной ложкой и кухонным ножом (я решил, что раз уж так всё валяется, то не грех и подобрать — если что, при случае Матвеичу верну) только бровью повёл.
— Нету сидора, — пояснил я.
— Надо полагать, хозяйственные бригады уж прошлись, — заметил он. — Заглянешь потом в хозчасть, если не успели распотрошить — вернут. А так новый получишь.
Мы пошагали в обход дирижабля. Бодро, потому как зима здесь хоть и была похожа на наш октябрь, а всё ж таки не лето.
— Тебя как звать-то? — спросил Ермаков.
— Аркадием, — не вдаваясь в подробности, ответил я.
— А меня Пётр Иванычем, — впервые за день улыбнулся сотник. — На отдыхе можно запросто, — он протянул ладонь.
— Очень приятно, ваше благородие, — ответил я на рукопожатие. — Давно здесь?
— Неделя. Мы на западных границах стояли. Как Вильгельм Десятый с воззванием выступил, так нас сразу сюда и двинули. Дойчи как раз с миру по нитке свои старые машинки насобирали. По музеям, говорят. Так-то они сразу устаревшие машины в переплавку отправляют. Рачительные!
Я хмыкнул:
— Вот и нарвались на свою рачительность.
— Не говори, — устало покивал Ермаков. — Но хоть какой-никакой заслон появился, а то ведь пёрла коалиция как по проспекту.
— Понятно теперь, почему немцы нашим старичкам так рады.
— Да ты что! — Ермаков обернулся ко мне, многозначительно вытаращивая глаза. — Там, знаешь, конкурс! Человек по двадцать на место. Эти-то битые, что приехали — считай, самая элита пилотов на всю Германию!
— Ничё се…
— Ага! Кайзерские орлы! — Он оглянулся на поле, на котором вовсю уже шла проверка двигательных качеств спасённой техники. — Ну ничего, наши соколы не хуже будут.
Тут мы обогнули покорёженный хвост дирижабля, и всякие расспросы вылетели у меня из головы. Спасение раненых из-под завалов ещё не завершилось, и вблизи эта картина выглядела ещё более удручающе. Я невольно замер, а после ускорил шаг:
— Пётр Иваныч, я своих попробую найти.
— Давай, — кивнул он. — Ежли отделение не отыщешь, то вон туда, — он показал в сторону лесочка, — любого спросишь, где командование сидит, тебе подскажут.
Сам он поспешным шагом направился к грузовичку с серо-коричневым тентом, рядом с которым на подводы грузили какие-то технические блоки. А я побежал в сторону смятого, обрушенного и частично разобранного брюха дирижабля. Однажды я видел подобное — выброшенного на берег кита, у которого касатки вырвали часть брюшины. Сравнение показалось страшным и неуместным, и я постарался его сморгнуть.
ЗАПАХ СМЕРТИ
Я подбежал к целительнице, руководящей выносом и погрузкой раненых. Погон под белым халатом не видно, но обычно полевые целители рангом не выше капитанов:
— Ваше благородие! Разрешите помочь?
Она глянула на меня сурово:
— Только явился? Столько времени где был?
— На выгрузке тяжёлой техники был занят как оператор «Гвидона»! — вытянулся я.
— М! — скорбная складка меж бровями слегка разгладилась. — Другое дело. Семенихин! Принимай помощника!
— Пошли! — вусмерть уставший высокий парень в изляпанном кровью и гарью халате поверх полевой формы сунул мне в руку узел из ремней, в котором я с трудом узнал самые простецкие носилки. — Самая жопа осталась.
— Поставлю тут? — спросил я целительницу, кивая в угол медицинской палатки и показывая жестянку. Ложку с ножом в сапог запихал, а это не таскать с собой же. Она только кивнула.
Семенихин уже ушагал в разлом и теперь оглянулся, дожидаясь меня. Заметил, что я догоняю, и снова пошёл вперёд. Я ничего не спрашивал. Глаза и так видели — смятые, частично разобранные переборки, временные мостки в провалах коридоров и густой, осязаемый запах крови. Навстречу то и дело торопливо проходили такие же умученные санитары с носилками. Иногда раненого вёл кто-то один. Вдалеке стучало, скрипело, слышались голоса и вскрики.
— Ты от вида ран в обморок не падаешь? — бесцветным голосом уточнил Семенихин.
— Не должен.
— Ну смотри. А то пришлось мне сегодня выводить…
Дурить не вздумай, — максимально серьёзно сказал я Зверю, чувствуя, что от запахов начинает кружиться голова.
И не собирался. Медведь мы или кисейная барышня, чтобы от крови в обморок падать!
Мы подошли к непонятному месту, и
