Диггер - Александр Науменко
— Егор, — окликнул я. — А Жила рассказывал про случай на Серпуховско-Тимирязевской?
— Какой именно?
— Когда они с Кротом нарвались на обходчиков.
Егор хмыкнул.
— Что за случай? — спросила Таня.
— О, это классика. Значит, дело в том, что у Жилы есть жёсткое правило: он никогда не ходит в незнакомый тоннель без разведки. Всегда сначала пробивает расписание техников, маршруты обходчиков, всё такое. А тут Крот, ну ты знаешь Крота…
— Не особо, — качнул головой я.
— Крот, Серёга Кротов, здоровый такой парень, бывший метростроевец. Он-то как раз и подбил Жилу пойти в перегон между «Бибирево» и «Алтуфьево» без подготовки. Говорит, мол, я там работал, знаю каждый метр, никого не будет, суббота, техническое окно. Жила повёлся. Спустились, прошли метров двести, и тут из-за поворота свет. Обходчик с фонарём. Один. Идёт навстречу.
— И что?
— Крот, как увидел свет, развернулся и рванул назад. Здоровый мужик, а побежал, как олимпийский спринтер. Жила остался стоять. Говорит, смысла бежать нет, обходчик уже увидел.
— И что дальше?
— Ну и всё. Обходчик подошёл, посмотрел на Жилу, на его каску, на фонарь, на рюкзак. И говорит: «Жилин, ты опять?» Оказалось, этот обходчик его знает, они уже пересекались раза три. Поговорили, мужик покурил, показал, куда лучше не ходить, потому что там кабели под напряжением. И отпустил. А Крот сидел наверху, у вентшахты, полчаса ждал, думал, что Жилу забрали.
Таня рассмеялась. Звук её смеха отразился от стен и рассыпался множественным эхом.
— А Жила потом на Крота обиделся? — спросила она.
— Не обиделся. Но две недели с ним не разговаривал. У Жилы это, считай, одно и то же.
Коридор вывел нас в кабельный коллектор. Высокий, метра два с половиной, с рядами кабельных полок по обеим стенам. Кабели, толстые и тонкие, тянулись в обоих направлениях, исчезая в темноте. Некоторые провисали между креплениями, другие натянуты, как струны. Пол здесь оказался сухим, покрытым слоем мелкой бетонной пыли, в которой отпечатывались наши следы.
Егор остановился и достал из кармана сложенный лист бумаги. Развернул, посветил на него. Схема, нарисованная от руки. Линии, обозначения, стрелки.
— Жилинская, — пояснил он, заметив мой взгляд. — Он мне перерисовал кусок своей карты. Вот мы здесь, — ткнул пальцем. — Коллектор идёт параллельно Мясницкой, потом поворачивает к Тверской. Если пойдём прямо, через километр выйдем к развилке. Направо, к Охотному Ряду, налево к Тверской. Нам налево.
— Зачем нам к Тверской? — спросил я.
— Там есть выход в старый бункер связи. Пятидесятые годы, глубокого заложения. Жила говорил, что его рассекретили в девяностых, потом забросили. Сейчас формально закрыт, но входы никто не охраняет. Хочу глянуть.
Я не стал спрашивать зачем. Егор всегда хотел «глянуть». В этом заключалась суть того, чем мы занимались. Не поиск ценностей, не экстрим ради экстрима. Просто увидеть то, что скрыто. Заглянуть за занавес. Я понимал это стремление, потому что сам испытывал нечто похожее, только выражал иначе. Егор действовал, я наблюдал, таня следовала.
Мы пошли по коллектору. Идти стало гораздо легче. Сухой пол, ровные стены, никаких тебе неожиданностей под ногами. Фонари вырезали из темноты ровные конусы света, и в этих конусах медленно проплывали ряды кабелей, крепления, маркировочные таблички. На одной из табличек я прочитал: «Участок 7-К, обслуживание: цех № 3, Мосметро». Дата последней проверки: июнь 2019 года. Четыре года назад. Или три с лишним. Никому дела не оказалось.
— Егор, — заговорила Таня. — А расскажи про тот случай с затоплением. Ну, когда Димка чуть не утонул.
— Какой Димка? Димка Сова?
— Да.
— А, это.
Егор шёл впереди, не сбавляя шага. Его голос долетал ровно, без одышки.
— Это в прошлом году случилось, в марте. Сова полез в коллектор Неглинки один. Один, понимаешь? Без напарника. Март, снег тает, вода прибывает, а он полез.
— Зачем? — спросил я, хотя догадывался.
— Говорил, хочет снять видео для канала. У него тогда канал на ютубе только раскручиваться начал. Подписчики пошли, и он решил, что контент нужен позарез. Спустился в районе Трубной площади, пошёл вниз по течению. Всё нормально, вода по колено, течение слабое. Он снимает, комментирует, вообще расслабился. И тут, говорит, как будто кто-то открыл кран. Вода начала прибывать прямо на глазах. За пять минут с колена поднялась до пояса. Течение усилилось. Сову потащило.
— Господи, — выдохнула Таня, хотя наверняка слышала эту историю раньше.
— Он схватился за кабельную полку, подтянулся, вылез из воды. Сидел на полке, как обезьяна на ветке, два часа. Вода дошла ему до пят и остановилась. Потом начала уходить. Он дождался, пока спадёт, и вылез. Камеру утопил. Телефон утопил. Вышел на поверхность мокрый, замёрзший, без денег, без телефона, без документов. В три часа ночи. В марте. Поймал такси, попросил довезти до дома, обещал заплатить на месте. Таксист довёз, наверное, из жалости.
— И он потом опять полез?
— Через две недели.
Егор произнёс это таким тоном, в котором смешались осуждение и уважение в равных пропорциях. Я знал, что для него, человека, который в армии усвоил ценность правил и дисциплины, поведение Совы граничило с идиотизмом. Но сам факт, что Сова вернулся, что не испугался, что преодолел, вызывал в нём нечто вроде восхищения. Егор никогда бы не совершил такую глупость. Но тайно уважал тех, кто совершал.
Коллектор сделал плавный поворот. Я заметил, что кабели на полках стали тоньше и реже, а расстояние между креплениями увеличилось. Бетон стен изменил цвет, из серого став желтоватым, с прожилками, похожими на следы протечек. Мы уходили в более старую часть подземной инфраструктуры.
— Тут где-то должна быть развилка, — сверился со схемой брат. — Ага. Ещё метров пятьдесят.
Я чувствовал, как лёгкие привыкли к тяжёлому воздуху. Первые минут сорок под землёй каждый вдох требовал усилия, как будто воздух загустел и не хотел проходить в горло. Потом организм подстраивался, и дышалось уже почти нормально. Почти. Привкус железа на языке никуда не девался.
Развилка выглядела неожиданно цивильно. Этакая бетонная площадка, от которой расходились два коридора. На стене между
