Или делали вид. Что, в сущности, одно и то же.
***
Обратный путь с Мартыновым оказался другим. Не легче, не тяжелее, но другим. Мартынов умел то, чего не умел Жила. Работать с людьми как с коллективом. Не командовать, а вести. Не приказывать, а организовывать. Когда старуха падала, Мартынов оказывался рядом раньше всех, поднимал, ставил на ноги, говорил что-то короткое, бодрое, и старуха шла дальше. Когда ребёнок начинал плакать, Мартынов присаживался на корточки, смотрел ребёнку в глаза и говорил что-то, от чего ребёнок замолкал. Когда мужик из колонны начинал ворчать, что устал, что хватит, что сил нет, Мартынов подходил, клал руку на плечо и говорил тихо, так, чтобы слышал только ворчун, и ворчун замолкал и шёл.
Жила наблюдал. Не восхищался, не завидовал. Просто отмечал, что вот так работает профессиональный спасатель. Вот так выглядит человек, обученный вытаскивать людей из завалов, пожаров, наводнений. Не мускулами, не оружием, а голосом, взглядом и присутствием.
«Нагорная» станция по-прежнему пуста. Прошли быстро. В коллекторе Мартынов впервые запнулся. Узкий проход, низкий потолок, вода по колено. Он привык к открытым пространствам, к завалам из кирпича и бетона, но не к подземным кишкам.
— Тесновато, — пробормотал он, протискиваясь между трубами.
— Это ещё просторный участок, — отозвался Жила с лёгкой усмешкой, скрытой во мраке.
— Спасибо, утешил.
Они вышли к вентшахте. Транспорт ждал. Люди поднялись по скобам, выбрались, погрузились. Мартынов последним, после Крота. Выбравшись из люка, он выпрямился, вдохнул морозный воздух и посмотрел на небо.
— Серое, — произнёс он.
— Угу, — ответил Жила.
— Но небо.
— Угу.
Мартынов повернулся к нему.
— Жилин. Я пойду с тобой обратно. Послезавтра.
— Зачем? Ты своё дело сделал. Привёл людей, организовал группу. Оставайся наверху.
— Там ещё восемьдесят человек. Половина лежачих. Они меня знают. Доверяют. Без меня психанут, когда начнёте поднимать на носилках.
— Мы справимся.
— Не сомневаюсь. Но со мной справитесь быстрее.
Жила посмотрел на него. Мартынов стоял, красный от мороза и ветра, с залысиной, блестящей от конденсата, с расстёгнутой курткой, как всегда. Уверенный, спокойный, несгибаемый. Из тех мужиков, которых ломает только смерть, а до смерти они стоят.
— Ладно, — кивнул Жила. — Послезавтра. В восемь.
— В восемь.
Они пожали руки. Мартынов ушёл к грузовикам, где его ждали спасённые. Жила остался стоять у люка.
Крот подошёл.
— Нормальный мужик, — произнёс он.
— Нормальный, — согласился Жила.
— Пригодится.
— Пригодится.
Они стояли на обочине, двое, в грязном снаряжении, с пистолетами на поясах и пустыми рюкзаками за спинами. Два диггера, которые забыли, что такое поверхность, потому что их мир давно переместился под землю.
— Лёх.
— Да?
— Двести шестьдесят два плюс девяносто.
— Триста пятьдесят два.
— Плюс восемьдесят послезавтра.
— Четыреста тридцать два.
— Плюс «Каширская», «Добрынинская», «Павелецкая».
— Ещё несколько сотен, может.
Крот достал блокнот. Записал цифру. Убрал.
— Пошли спать, — сказал Жила.
И они пошли. К казарме, к койкам, к двенадцати часам тяжёлого, провального сна. А послезавтра снова вниз. Скоба за скобой, шпала за шпалой, шаг за шагом. Под каменным небом, в темноте, с фонарём, который мигает, и батарейками, которые садятся.
Потому что пока есть люди внизу, кто-то должен идти за ними. И Жила шёл. И Крот шёл за ним. Как всегда.
